Архив

Институциональный кризис семьи
и возможности его преодоления в России
(часть 2)
Антонов Анатолий Иванович — профессор, доктор философских наук, заведующий кафедрой социологии семьи и демографии социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова

E-mail: antonov_ai_@mail.ru

Первую часть этой статьи читайте здесь —
http://www.demographia.ru/articles_N/index.html?idR=20&idArt=1882

Наиболее убедительным показателем девальвации жизненной системы ценностей, ведущей к невыполнению институциональных функций семьи и к сверхнизкой рождаемости, являются установки к бездетности.

Отношение к добровольной бездетности в Европейском социальном исследовании (ЕСС-2006) определяется по ответам на вопрос: «Вы одобряете или не одобряете, если женщина (мужчина) решает никогда не иметь детей?» (Варианты ответа: 1) Совершенно не одобряю; 2) Не одобряю; 3) Где-то посередине; 4) Одобряю; 5) Полностью одобряю).

При анализе ответов на этот вопрос следует иметь в виду, что для бездетных людей имеет значение не столько одобрение, сколько просто отсутствие осуждения со стороны окружающих.

Испокон веков социальные нормы осуждали бездетность, даже вынужденную, вызванную бесплодием. Если подавляющее большинство респондентов в той или иной стране уже не осуждают добровольную бездетность, то можно сделать вывод об исчезновении данной социальной нормы в этой стране.

Показатель отсутствия осуждения добровольной бездетности определяется как суммарная доля респондентов, которые ответили на соответствующий вопрос: «полностью одобряю», «одобряю» и «где-то посередине», что означает: не одобряю, но и не осуждаю.

Во всех 23-х странах вместе взятых, более половины респондентов (55% от 42000) не осуждают добровольную бездетность, но в России данного мнения придерживается лишь 17,5% или шестая часть от общего их числа.

Только в Болгарии и Украине данный показатель еще меньше, но различия между Россией и этими странами невелики и статистически незначимы. В двадцати странах доля лиц, не осуждающих добровольную бездетность, существенно ниже, чем в России, при этом в Эстонии, Венгрии, Словакии, Польше и на Кипре она составляет от четверти до половины, а в остальных пятнадцати странах значительно больше половины: от 59% в Словении до 94% (!) в Дании.

Таким образом, в большинстве европейских стран полностью исчезли социальные нормы, которые прежде осуждали добровольную бездетность.

Рисунок 1.
Доля респондентов, не осуждающих людей, которые решили никогда не иметь детей,
в % к общему числу лиц, ответивших на данный вопрос.

Рассчитано по базе данных Европейского социального исследования,
опубликованной на сайте: www.europeansocialsurvey.org.
Данные взвешены (скорректированы)
с учетом повышенных или пониженных шансов
каждого респондента попасть в выборку.

Видимо, эти нормы утратили силу давно, так как среди молодежи до 30 лет доля лиц, не осуждающих людей, которые решили никогда не иметь детей, примерно такая же, как среди всех респондентов (в целом по 23 странам соответственно 56% и 55,4%).

Иерархия стран по данному показателю для молодежи примерно такая же, как для всех респондентов. Показатель в России существенно больше, чем в Украине, примерно такой, как в Болгарии и значительно меньше, чем в остальных двадцати странах.

Однако в нашей стране данный показатель для молодежи заметно выше, чем для всех респондентов (22,2% против 17,5%).

По-видимому, для определенных групп населения нашей страны и, прежде всего, среди молодежи добровольная бездетность все-таки становится приемлемой.

Одобрение добровольной бездетности, или, по меньшей мере, отсутствие негативной реакции на это явление, вовсе не всегда означает, что сами респонденты хотят остаться бездетными. Напротив, у большинства из них есть дети. Однако в тех странах, где отношение общественного мнения к добровольной бездетности — терпимое, бездетность действительно встречается чаще, чем там, где общество ее осуждает.

Как по доле лиц, теоретически не осуждающих бездетность, так и по доле лиц, никогда не имевших детей, среди респондентов старше 45 лет (а после этого возраста рождение первого ребенка крайне маловероятно, особенно для женщин) наша страна занимает 21-е место среди 23 стран.

Еще ниже, чем у нас, последний показатель только в Болгарии и на Кипре, немного выше — в Венгрии, Словакии и Украине, но различия со всеми этими странами — статистически несущественны.

Однако в 17 остальных странах и в целом по всему массиву данных (23 страны) как доля тех, кто не осуждает бездетность, так и фактическая доля самих бездетных существенно выше, чем у нас.

Например, в Швейцарии не осуждают бездетность 79,3%, а фактически никогда не имели детей 17,6% мужчин и женщин старше 45 лет, в Германии — соответственно 82,4% и 17,1%, в Нидерландах — 86,8% и 15,7%, а в России — лишь 17,5% и 6,1%. Подобная же картина видна при сравнении нашей страны и со многими другими странами Западной Европы.

Рисунок 2.
Доля лиц, которые никогда не имели детей,
в % к общему числу респондентов в возрастах от 45 лет и старше,
ответивших на данный вопрос.

Рассчитано по базе данных Европейского социального исследования,
опубликованной на сайте: www.europeansocialsurvey.org.
Данные взвешены (скорректированы) с учетом повышенных или пониженных шансов
каждого респондента попасть в выборку.

То, что в этих странах доля бездетных значительно больше, чем у нас [1], скорее всего, объясняется более широким распространением добровольной бездетности, а не бесплодия. Трудно предполагать, что система здравоохранения в этих странах слабее и менее эффективна в борьбе с бесплодием, чем у нас, ведь средняя продолжительность жизни у них на 10 и более лет выше, чем в Российской Федерации.

Многие из людей, которые никогда не имели детей, не состоят в браке или даже никогда не вступали в брак. Поэтому на показателях бездетности отражается не только бесплодие, но и безбрачие. Хотя уровень внебрачной рождаемости как в России, так и в европейских странах, весьма высок, и многие незамужние женщины рожают детей, но вероятность остаться навсегда бездетными у не состоящих в браке все-таки гораздо выше, чем у состоящих в браке.

Правда, есть люди, которые не желают ни вступать в брак, ни иметь детей, поскольку они не хотят ограничивать свою личную свободу и принимать на себя какие-либо обязательства перед членами семьи.

В анкете Европейского социального исследования не было вопросов об отношении к тем, кто вообще не желает вступать в брак.

Но по данным этого исследования можно определить долю никогда не имевших детей среди женатых мужчин и замужних женщин старше 45 лет. Сравнение этих данных по разным странам (рис. 3) дает некоторое представление о масштабах добровольной бездетности среди брачных пар, вышедших из репродуктивного возраста.

Рисунок 3.
Доля лиц, которые никогда не имели детей,
в % к общему числу состоящих в браке респондентов
в возрастах от 45 лет и старше, ответивших на данный вопрос.

Рассчитано по базе данных Европейского социального исследования,
опубликованной на сайте: www.europeansocialsurvey.org.
Данные взвешены (скорректированы) с учетом повышенных или пониженных шансов
каждого респондента попасть в выборку.

Разумеется, среди состоящих в браке доля бездетных значительно меньше, чем среди всех мужчин и женщин, независимо от брачного состояния.

Наша страна находится в нижней части списка и занимает 19-е место из 23 стран по доле никогда не имевших детей супружеских пар старше репродуктивного возраста (3,6%).

Существенно ниже эта доля только в Болгарии (1,8%), примерно такая же — на Кипре, в Словакии, Украине, Польше, Венгрии, Португалии и Словении. Во остальных четырнадцати странах бездетные браки распространены гораздо больше, чем у нас.

Вероятно, эти различия объясняются добровольным отказом от рождения детей, тем более, что во всех этих странах подавляющее большинство населения не осуждает добровольную бездетность. Первые три места так же, как и на рис. 3, занимают Швейцария (14,1%), Германия (12,5%) и Нидерланды (11,7%).

Массовое распространение добровольной бездетности, сожительств, рождений детей вне брака, неполных семей с одним родителем, разводов, послеразводных семей, матерей-одиночек с единственным ребенком, увеличения среднего возраста вступления в первый брак, увеличения прото- и интергенетических интервалов и др. — обусловлено радикальным сокращением потребности семьи и личности в детях.

Отсюда, главной целью антидепопуляционной политики государства является такое изменение ценностных приоритетов общества и семьи, при котором возможно усиление самой потребности в детях.

К этому выводу современной демографии не готовы ни политики, ни правительства малодетных стран.

Но лишь увеличение доли семей с 3—4 детьми до 60% в семейной структуре населения способно на протяжении не менее трех  десятилетий ликвидировать убыль населения.

В общественном мнении совершенно превратно истолковывается современная демографическая ситуация: временный рост коэффициентов рождаемости в 2005—2009 гг., причем в пределах очень низкого уровня, недостаточного даже для простого воспроизводства населения, рассматривается как небывалый «успех» политики правительства в деле реализации задач, провозглашенных в Концепции демографической политики России до 2025 года, принятой правительством в 2007 г.

Действительно в указанный период общий коэффициент рождаемости вырос на 15,7%, причем в 2006 г. на 1% (10,3‰) к уровню 2005 г. (10,2‰), в 2007г. на 7,8% (11,1‰), в 2008 г. на 6,3% (11,8‰). [2]

Общие коэффициенты рождений рассчитываются на 1000 населения и сильно зависят от половозрастной структуры населения, например, от доли женщин 20—29 лет.

И хотя эта доля наиболее активного в репродуктивном отношении возраста также выросла по сравнению с переписью 2002 г. с 7,6% до 8,2% на начало 2006 г. и до 8,6% на начало 2009г., тем не менее, это влияние структуры гораздо меньше влияния (свыше 90%) оценки условий жизни людьми в докризисные годы как достаточных для полной реализации имеющейся уже у населения потребности в детях. Это можно видеть по специальным возрастным коэффициентам рождаемости, которые показывают не рост потребности в детях, а лишь некоторое улучшение условий ее реализации.

Точнее о временном росте рождений можно судить по незначительному росту суммарных коэффициентов рождаемости (СКР) с 1,296 в 2006 г. до 1,494 в 2008 г. (по предварительным данным этот коэффициент составит в 2009 г. примерно 1,55).

Если рассмотреть эти индексы СКР по очередности рождений (см. табл. 1), то окажется, что наибольший прирост в 2006—2008 гг. приходится на вторые рождения (0,106), в два с лишним раза меньше на первые (0,045) и третьи (0,042) рождения, и совсем мизерный прирост наблюдается по четвертым (0,010), пятым и последующим (0,005) рождениям.

Таблица 1.
Суммарные коэффициенты рождаемости по очередности рождений в 2005—2008 гг.

Годы СКР Очередность рождений
Первые Вторые Третьи Четвертые Пятые и последующие
2005 1,287 0,733 0,393 0,095 0,025 0,014
2006 1,296 0,743 0,395 0,095 0,025 0,014
2007 1,406 0,745 0,464 0,120 0,031 0,017
2008 1,494 0,778 0,499 0,137 0,035 0,019
2009 1,54          

Другими словами, рост СКР произошел где-то на 7% под влиянием структурных сдвигов населения, и, соответственно, на 93% — под влиянием благоприятной оценки условий реализации преобладающей у населения потребности в двух детях.

Меры социальной помощи, принятые в 2006 г. содействовали в 2007 г. приросту вторых рождений (0,069) и в три раза меньшему третьих рождений (0,025) и в 23 раза меньшему пятых и последующих рождений (0,003).

За счет первенцев СКР стал больше на 0,002, причем в 2008 г. прирост увеличился до 0,033 и это очень плохой показатель, т.к. рост однодетности (сокращающий исходную численность в два раза через 25 лет) является депопуляционным усугублением малодетности.

Кстати говоря, в 2008 г. «затухающий» прирост третьих и последующих рождений сопровождается половинным в сравнении с предыдущим годом приростом СКР по вторым рождениям. На фоне прироста СКР по первенцам подобные тренды выглядят весьма удручающе, поскольку они усилятся в 2009—2015 гг. и приведут к падению СКР.

Меры социальной политики, принятые в 2006 г. (увеличение детских пособий и введение материнского капитала) нельзя считать активизацией демографической политики, поскольку они (как показывают измерения репродуктивных установок населения в 2005—2009 гг. [3]) не повысили уровень потребности в детях, а только отчасти улучшили социально-экономические условия реализации имеющейся у брачно-репродуктивного контингента России потребности всего лишь в двух детях.

В дальнейшем уменьшение интенсивности деторождений будет сопровождаться негативной волной из-за вступления в брачно-репродуктивный возраст сократившихся в 90-е годы когорт, что приведет к падению СКР до 1,0.

В социологических исследованиях репродуктивного поведения личности и семьи, осуществленных фамилистической школой российских социологов и демографов в 1970—2006 гг. (см. работы В. А. Борисова, В. Н. Архангельского, А. И. Кузьмина, О. Л. Лебедь, В. М. Медкова, А. В. Носковой, А. Б. Синельникова и др.) раскрыт социально-психологический механизм уменьшения среднего числа детей в семье и, тем самым, суммарного коэффициента рождаемости.

Результаты этих исследований убеждают в том, что без просемейной направленности всей системы жизненных ценностей личности любые ситуации в семье будут оцениваться как неприемлемые для полной реализации имеющегося уровня потребности в детях.

Причем, среди групп с высокими уровнями жизни и образования негативное влияние внесемейных ориентаций перекрывает улучшение возможности полностью реализовать имеющуюся потребность (сегодня это пока еще потребность в двух детях).

Например, в исследовании 1978 года удалось выявить около 7,4% двухдетных москвичек, которые полностью не удовлетворили свою потребность в детях и хотели еще ребенка (при этом полностью удовлетворенных двухдетной моделью семьи было 59,4%, частично удовлетворенных —32,2%). Через 4 года, в 1982 г. при повторном опросе 200 матерей (100 хотевших третьего ребенка и 100 нет) обнаружилось, что из тех кто хотел третьего независимо от условий родили лишь 25%, а среди хотевших ребенка при определенных условиях реализовали свою репродуктивную установку лишь 6,7%. В контрольной группе из 100 человек, не желавших третьего ни при каких условиях, третий ребенок ни у кого не родился.

В общероссийском исследовании 2000 г. оказалось, что положение дел ухудшилось — среди двухдетных женщин хотели еще третьего ребенка лишь 5,1%. Это значит, что через 3—5 лет лишь у четвертой части их родится третий, а среди остальных можно ожидать рождение ребенка максимум среди 7% двухдетных женщин.

Измерение потребности в детях на основе техники «семантического дифференциала» (СД) и методики, предложенной автором, показало, что за прошедшие 25 лет между этими двумя исследованиями потребность в трехдетной семье стала слабее почти в 2 раза.

Величина СД, выражающая удалением от величины 0 степень неприятия трехдетности увеличилась почти в 2 раза. В 1978 г. негативное отношение к третьему ребенку выражалось величиной 2,89, тогда как в 2000 г. — 5,03.

Потребность в двухдетной семье стала слабее примерно в 20 раз: в 1978 г. СД = 0,64, в 2000 г. — 5,38! Потребность в однодетной семье осталась прежней, едва усилившись: в 1978 г. — 4,48, в 2000 г. — 4,27. И, наконец, усилилась привлекательность бездетной семьи: в 1978 г. СД было близким к полюсу негативности — 11,74, а в 2000 г. СД оказалось намного меньше — 8,53.

Таблица 2.
Репродуктивные установки городских семей. Величина СД.
Исследования «Москва-1978» и «Россия-2000»

Один ребенок в семье Двое детей в семье Трое и более детей в семье Бездетная семья
Москва-1978 4,48 0,64 2,89 11,74
Россия-2000 4,27 5,48 5,04 8,60
Примечание: максимальная величина СД, выражающая самое негативное отношение равна 15,0.

Самые высокие показатели предпочитаемого числа детей — на Северном Кавказе, но они находятся в пределах уровня простого воспроизводства населения. По данным микропереписи 1994 г., желаемое (при всех необходимых условиях) и ожидаемое (в реальных семейных условиях) число детей составило (на 1000 женщин): в Дагестане 2 987/2 845; в Ингушетии 3 777/3 054; в Кабардино-Балкарии 2 467/2 240.

У дагестанских женщин репродуктивного возраста (18–29 лет) желаемое число было 2 643, причем из 1000 желали бы иметь трех и более детей в семье 471 (двоих — 431, одного — 65, ни одного — 33). Другими словами, потребность в детях в самой большой по численности кавказской республике не дотягивает до трех, а реализуется лишь частично.

В Татарстане и Башкирии — республиках с убылью населения и низкой рождаемостью — такое же печальное положение дел, что и в большинстве субъектов Российской Федерации.

К примеру, в Башкирии среднее желаемое число 2,13 у женщин 18—44 лет, причем в возрастах 18—29 лет оно равно 2,06 (желают трех и более детей из 1000 женщин лишь 205, двоих — 577, одного — 180, ни одного — 38). Ожидаемое число детей 1,98, оно лишь на 0,15 меньше желаемого при всех необходимых условиях. И если удастся, допустим, создать эти «необходимые» условия (которые заведомо не сводятся к ежемесячным пособиям), то они повысят коэффициенты не до 3—4-х рождений, а всего лишь до 2,13 детей, т.е. до уровня имеющейся у населения потребности в детях.

Таким образом, российские татары и башкиры демонстрируют не только среднероссийские показатели фактической рождаемости, но и малодетность на уровне потребности в детях.

У кавказских народов рождаемость выше, но варьируется в пределах простого воспроизводства населения.

Ни о какой «исламизации» речи быть не может, а посему это «пугало» — всего лишь манипуляционное средство в политической борьбе и не имеет под собой никакого демографического содержания.

Показатели предпочитаемого числа детей зависят от ценности семейного образа жизни в системе жизненных ценностей (см. таб. 3). Чем ниже ценность семьи, тем меньше величины предпочитаемых чисел детей (37 баллов — низкая ценность).

Таблица 3.
Средние величины предпочитаемых чисел детей
в зависимости от суммарной балльной оценки отношения к семье, %%,
подвыборка 925 человек (по данным исследования «Россия 2000»).

  Сколько детей лучше всего иметь в семье? Сколько детей Вам хотелось бы иметь при всех необходимых условиях? Сколько детей Вы собирались иметь до вступления в брак? Сколько всего детей Вы собираетесь иметь сейчас?
до 24 баллов 2,47 2,66 1,98 2,01
25—36 баллов 2,36 2,48 1,95 1,93
37 и более баллов 2,02 2,17 1,67 1,65

Среди жизненных ценностей важное место занимают традиционные ценности, среди которых наибольшую значимость имеют религиозные ценности.

Данные таблицы 4  показывают, что по желаемому и ожидаемому числу детей наблюдается дифференциация зависимости от степени религиозности. На рис. 3 и из по данным табл. 5 видно, что у мусульман величины предпочитаемого числа выше, чем у представителей других конфессий.

Таблица 4.
Совершение религиозного обряда и предпочитаемые числа детей,
‰ к ответившим (по данным исследования «Россия 2000»).

Совершение религиозного обряда при вступлении в брак Предпочитаемые числа детей
0 1 2 3
и более
Итого
Идеальное
Да 0,0 1,8 67,9 23,9 6,4 100,0
Нет 0,3 4,6 67,8 22,6 4,8 100,0
Желаемое
Да - 2,3 60,9 26,4 10,5 100,0
Нет - 4,6 58,6 27,8 9,1 100,0
Ожидаемое
Да 0,0 18,7 65,6 11,5 4,3 100,0
Нет 0,3 24,3 60,5 11,6 3,3 100,0

 

Рисунок 3.
Мусульмане и православные (по данным исследования «Россия 2000»).

Таблица 5.
Различия индексов предпочитаемого числа
среди христиан, мусульман, иудеев и внеконфессиональных респондентов
(по данным исследования «Семья и вера»).

Наименование конфессий Идеальное число детей Желаемое число детей при необходимых условиях Ожидаемое число детей
Христиане (533) 2,48 2,46 1,97
Мусульмане (238) 2,61 2,66 2,03
Иудеи (178) 2,65 2,63 1,74
Внеконфессиональные респонденты (135) 2,35 2,36 1,62

Чаще всего глубоко религиозные люди разных конфессий имеют трех и более детей в семье (условно назовем их многодетными).

Исследование многодетных семей в России, проведенное кафедрой социологии семьи в 2007 г. разрушает сложившийся негативный стереотип многодетности. Обычно считается, что многодетность связана с «неумением планировать и контролировать рождаемость».

Данные табл. 6 показывают, что доля использующих аборт взамен контрацепции в три раза больше среди малодетных женщин по сравнению с многодетными (20,3%—7,7%). Доля прибегающих к аборту при контрацептивной осечке в несколько раз выше у малодетных — 6,9% против 1,2% у многодетных.

К тому же среди тех, кто рожает детей при постоянном применении контрацепции в два раза больше многодетных матерей (15,8% против 7,3% у малодетных).

Таблица 6.
Исходы беременностей у многодетных и малодетных

  Малодетная семья (506 респондентов. Россия 2000) Многодетная семья (947 респондентов.)
Исходы беременностей Один ребенок Двое детей Всего Трое и более детей Всего
N в % к числу ответивших N в % к числу ответивших
Рождение без применения контрацепции 35,9 19,9 151 61,4 82,0 506 75,3
Рождение при применении контрацепции 2,8 4,5 18 7,3 10,2 106 15,8
Аборт без применения контрацепции 12,6 7,7 50 20,3 6,2 52 7,7
Аборт при применении контрацепции 4,1 2,8 17 6,9 1,6 8 1,2
Число респондентов, ответивших на данные вопросы     246 100   672 100
Число респондентов, не ответивших на данные вопросы     260     275  
Итого     506     947  

Сегодня тенденция к сокращению рождаемости ниже уровня простого воспроизводства населения наблюдается во многих странах мира, независимо от социально-политического устройства государства и социокультурных, в т.ч. национальных, этнических и религиозных особенностей. Однако с социальным типом государства (и его разновидностями, ориентированными на благополучие большинства населения) многие ученые связывают возможность успешного разрешения острых социальных проблем, в т.ч. проблем семейно-демографической политики, относящихся к сверхнизкой рождаемости [4].

Тем не менее, имеются и противоположные оценки социального «государства благоденствия» («велфера» — от англ. wellfare).

Например, крупный американский фамилист А.Карлсон считает, что система социального обеспечения и страхования, социальной поддержки возникла и распространилась в капиталистической системе как заменитель семьи. Государство велфера захватило и поглотило то, что тысячелетиями выполняла семья относительно ее «зависимых членов» — детей, престарелых, инвалидов. Перехват семейных функций (прежде всего образования и воспитания подрастающих поколений) государственными институтами явился первой причиной не только упадка семьи, но и самой системы социального государства.

Кризис «системы благоденствия» в Швеции («шведского социализма»), в Англии и других западноевропейских странах (как и советского варианта «велфера» в СССР и странах социальной демократии) говорит о том, что социальное государство уже умирает в любой точке земли, «склоняясь под весом своих собственных противоречий». [5]

Все разновидности существующей семейно-демографической политики в Европе имеют общие корни в основах государственности, представляющих собой смесь либерализма, социализма и капитализма. Смысл этого «коктейля» заключается в разобщении единой или совместной деятельности семейных союзов и групп, в разъединении членов семей и в концентрации внимания государства на обособленном от семьи (от «семейной зависимости») индивиде — постоянном клиенте социальных и государственных служб.

И в самом деле, различия между тремя видами государственной политики, выделяемыми в обзоре концепций семейной политики Р. Клика, Д. Чила, Х. Хуглэндера, А. Готайера и др. голландским ученым Ван дер Бринком, второстепенны. [6]

Во всех типах семейно-демографической политики нет политики рождаемости, направленной на рост и увеличение доли семей с тремя и более детьми. Почему?

Это считается «вмешательством» в частный мир семьи, нарушающем якобы право личности иметь потребность в любом числе детей, а не только в том, какое нужно государству. Противоречие между государством и рынком должно решаться в либеральной модели семейной политики (англосаксонские страны) при уменьшении роли государства до полного устранения его в оказании какой-либо помощи семье с двумя (реже с одним) работающим родителем.

В социально-демократической или эгалитарной модели (скандинавские страны) утверждается феминистский стереотип создания «равных» возможностей для участия женщин (наряду с мужчинами) в профессиональной занятости и достижения ими своего «максимального потенциала».

В традиционной модели (Германия, Франция и некоторые другие страны) практикуется финансовая поддержка семьи для заботы о детях в отличие от поддержки профессиональной занятости супругов, присущей двум выше названным типам. Специфической особенностью этой модели является поддержка традиционной практики, когда один из родителей остается дома, чтобы заботиться о детях.

Следует отметить, что в России в 90-е годы отказ от советского протекционизма и патернализма под флагом перехода к рынку и капитализму способствовал взятию курса на тот вариант либеральной модели, где фактически была устранена вообще какая-либо семейная политика. Рост смертности и падение рождаемости, сопровождавшие политические трансформации в стране оказались столь серьезными, что заставили правительство провозгласить сначала семейную, а потом и демографическую политику государства, но в рамках описанной выше социально-демократической модели.

Внесемейное (и потому антитрадиционное либо антиконсервативное) мышление «реформаторов», увы, так и не позволило им поставить задачу построения социальной структуры, свойственной подлинному капитализму.

Другими словами, такой структуры, где между противоположными классами богатых и бедных была бы значительной (и амортизационной) прослойка среднего класса, который по сути невозможен без однодоходных семей или семей, где мать — домашняя хозяйка. Сегодня все разговоры о необходимости создания среднего класса в стране, ведутся в рамках политэкономического подхода и, к сожалению, без учета семейной структуры и, если угодно, семейно-демографического критерия общественного благополучия.

Доля семей, где мать посвящает себя воспитанию и образованию детей должна быть резко увеличена, что позволит улучшить социализацию подрастающих поколений.

Для нормализации демографической, а также и социальной структуры (уменьшения доли бедных и увеличения долей обеспеченных классов) требуется не просто восстановить класс семейных домохозяек, уничтоженных в советское время, а наполнить новым содержанием социальную роль матери, чтобы она смогла включать в себя функции учительницы, воспитательницы, няни и домашней хозяйки.

Эта задача гораздо сложнее, чем поиск в недрах бюрократической системы всегда скудных средств для социальной заботы о бедствующих не по своей вине семьях, для распределения скромных пособий на детей. Тем не менее, решение проекта нового материнства возможно при условии, если на всех уровнях властной вертикали назреет понимание губительности для судеб российской государственности сложившихся в последние десятилетия демографических тенденций.

Решающее значение в функционировании российского государства (декларирующего свою социальную направленность на поддержку бедных, но эклектически сочетающего черты всех трех моделей политики) в текущем веке будет играть уменьшающаяся численность населения, состояние здоровья и продолжительности жизни, а так же этническая структура, т. е. все те характеристики, которые являются прямым итогом функционирования общества, социальных изменений, в т.ч. ценностных приоритетов государства и ценностных ориентаций личности.

Количественный упадок населения определяется качественным (ценностным) состоянием социума, кризисной направленностью социально-экономической системы рыночного капитализма на массовость при одновременной убыли человеческой массы, т.е. потенциальных потребителей и производителей богатств.

Депопуляция как следствие сверхнизкой рождаемости в условиях рыночной экономики, неспособной создавать механизмы стимулирования рождаемости (из-за того что оплата труда не ориентирована на создание и поддержку стабильной семьи с несколькими детьми [7]), выдвигает требование резкого роста производительности труда, и усиливает потребность не только в квалифицированной рабочей силе, но и в трудовых ресурсах вообще. Однако современная экономика, к сожалению, не в состоянии сегодня адекватно среагировать на убыль рабочей силы соответствующим «взрывом» производительности труда.

Поэтому в развитых странах «своего» населения хватает лишь для заполнения рабочих мест высокого качества, тогда как спрос на низко квалифицированных работников удовлетворяется «чужими» — иммигрантами из «бедных» стран.

 

Демографические процессы в России находятся в русле общемировых демографических тенденций, но имеют отечественную специфику: так, по низкой рождаемости мы на уровне «передовых» стран, а по сверхсмертности — на уровне «отсталых». При этом усиливается отток интеллектуальных сил, который не компенсируется притоком иммигрантов.

В период между 2010—2025 гг. в России скорее всего произойдет обострение уже сегодня наблюдающихся негативных последствий депопуляции и сокращения рождаемости, станет заметным недостаток работников в основных отраслях промышленности и сферы обслуживания, недостаток населения для поддержания статуса России на уровне «великой державы».

Очевидно также, что возрастут траты на социальные программы так называемых семейных пособий — на материальное обеспечение государством заявленных ранее и политически громких решений в области материнства и детства, принятие которых было осуществлено в 2006 году, когда демографические проблемы были на государственном уровне признаны кризисными.

Названные демографические угрозы XXI века, имеющие глобальный характер (депопуляция из-за сверхнизкой рождаемости, демографическая поляризация и усиление миграционных потоков) оказались особенно опасными для России, поскольку они наложились на смену политического строя в стране.

Тенденции демографической катастрофы отчетливо проявились с конца XX века в период распада СССР как разновидности социального государства и проведения «шоковой терапии», т.е. политики радикального и резкого отказа от социального обеспечения и социальной защиты населения.

Взамен постепенного и медленного приспособления масс к деятельности и жизни в условиях рыночной экономики, политика рыночных реформ привела к росту цен, оставив без изменения советскую (нищенскую) оплату рабочей силы и установив уровень пенсионного обеспечения на грани личного выживания. В связи с этим социальное неравенство проявилось прежде всего в сфере здоровья и здравоохранения, в социальной дифференциации смертности (общей, детской и младенческой смертности) на фоне распространения социальной патологии, включая наркоманию, алкоголизацию и т.п.

Рост смертности и снижение средней ожидаемой при рождении продолжительности жизни в 90-е годы (до 59 лет у мужчин и 72 лет у женщин) могли бы как-то компенсироваться увеличением рождаемости, если бы прочной оказалась семья.

Но институциональный кризис семейных функций, начавшийся в 60-е годы и продолжающийся поныне, разумеется, никак не мог способствовать усилению репродуктивной функции, напротив, кризис семьи привел к краху рождаемости. Следует подчеркнуть, что сокращение рождаемости в России, наблюдающееся свыше 100 лет и ведущее в конечном итоге к массовой однодетности (в среднем одно рождение на женщину за всю жизнь) является следствием модернизационных процессов (радикального перелома образа жизни, культуры и экономики), но отнюдь не результатом политических трансформаций 90-х годов.

В 2006 году демографические проблемы стали официально идентифицироваться государством как кризисные, что привело к принятию ряда поддерживающих материнство законов и программ.

Однако сами по себе эти программы социальной политики не являются панацеей от демографических проблем, от них не следует ждать демографического результата. Они могут отчасти улучшить материальное положение семьи и тем самым увеличить на несколько процентов реализацию имеющейся у населения потребности в 1—2-х детях, причем увеличение доли однодетности, сокращая пропорции рождений второй и последующих очередностей, станет к сожалению показателем ухудшения демографической ситуации.

Пособия на детей не ведут к росту уровня потребности семьи в детях, поскольку потребность в детях на протяжении брака остается неизменной применительно ко всем отдельным брачно-репродуктивным поколениям. По крайней мере, в период до 2025 года они не будут играть заметной роли в решении демографических проблем, представляя собой скорее декларацию о намерениях государства.

В ближайшие годы масштабы депопуляции населения России вновь начнут увеличиваться, хотя, к сожалению, в общественном мнении и среди значительной части специалистов и правительственных чиновников нет осознания депопуляции как острейшей проблемы — мировой и национальной — на уровне, достаточном для осуществления радикальных мер в этой сфере.

Это связано с широко распространенными, но ошибочными представлениями о том, что главной причиной депопуляции является высокая смертность, а не низкая рождаемость и что не надо повышать рождаемость, коли и так полно сирот и беспризорных детей, тем более что для устранения убыли населения якобы достаточно привлечь иммигрантов.

Демографической угрозой для России остается нарастающая естественная убыль населения, усиление последствий депопуляционной экономики, не способной резко повысить производительность труда и потому постепенно превращающейся в перераспределительную экономику, сфокусированную на привлечении иммигрантов.

Вследствие этого будет ухудшение демографической структуры в связи с негативными изменениями половозрастной структуры (снижением доли детей и увеличением доли старых людей, постарением населения, ростом демографической нагрузки на работающих, ростом заболеваемости и смертности в пожилом возрасте; соответственно это повлечет сокращение численности абитуриентов, призывников, трудовых контингентов).

Следует подчеркнуть, что резкое сокращение абитуриентов ведет к банкротству многих вузов, к снижению требований при поступлении в вузы, к ухудшению качества образования и профессиональной компетентности.

При этом растущее превышение доли пенсионеров над пропорциями детей и подростков, начавшееся в 2002 г. может стать трехкратным в 2040 г. и привести к непредсказуемым последствиям для общества в целом.

Огромный разрыв в уровне жизни богатых и бедных не только выводит нашу страну за грань цивилизованности, но является тормозом в преодолении депопуляции.

В России большинство населения по международным стандартам оказывается бедным (по минимальной зарплате, по прожиточному минимуму, по доле расходов на питание, по жилищным условиям и т.п.), что характеризует невозможность материальной базы для создания полной семьи с детьми и поддержки здоровья.

 

Каковы наиболее вероятные тенденции демографических процессов в период 2010—2025 гг.? Можно ли что-то сказать по этому поводу в зависимости от различных сценариев социально-политических событий, и соответственно, различных стратегий семейно-демографической политики с учетом, разумеется, трендов интенсивности рождений, семейной и половозрастной структуры?

Первый вариант прогноза (либеральный) социальных и демографических событий в России до 2025 г. предполагает спонтанное развитие демографической ситуации в стране, подобно тому, как это происходило в предшествующие три декады.

Игнорируются предложения науки об активизации программ стимулирования рождаемости, демографическая политика сводится к снижению смертности и бюрократическому упорядочиванию потоков трудовой иммиграции. Сокращение суммарного коэффициента рождаемости рассматривается как составной компонент улучшения качества жизни, расширения «планирования семьи» и плюрализма форм брачно-семейных отношений.

Уменьшение численности российского населения на фоне продолжающегося повышения благосостояния граждан не ведет к росту внутренней напряженности. Снижение суммарного коэффициента до 1,0 ведет к дальнейшему сокращению населения на территории России.

В данном варианте прогноза описан возможный отказ правительства и общественности от активной просемейной политики и от мощного стимулирования рождаемости. Этот вариант успешной борьбы либеральных правительств с «перенаселенностью мира» в силу огромности российской территории предсказуемо ведет к негативному развороту событий.

Второй вариант прогноза (политика запретов). Поскольку негативная перспектива для страны весьма реальна и достаточно осознана отдельными политиками, в период 2010—2025 гг. вполне может возникнуть и укрепиться тенденция к сдерживанию кризисных трендов в сфере народонаселения посредством усиления государственности и федерального центра.

В ответ на политтехнологии стимулирования потребительства и индивидуального успеха возможно мощное тяготение к безудержному авторитаризму. Однако содержание авторитарной модели в области демографии предсказуемо может свестись к политике ограничений и штрафов за малодетность и разводы, за побеги из семьи и от алиментов, запрета на аборты и одновременно к активизации мер, частично улучшающих экономическое положение семей с детьми — но без усиления потребности личности в детях.

В третьем варианте прогноза (политика привлечения иммигрантов) рассматривается возможность отказа от стимулирования рождаемости и концентрации на активной иммиграционной политике.

Во втором варианте до 2020 г. режим воспроизводства остается депопуляционным, но внешние и внутренние события в стране на фоне увеличивающейся убыли населения создают такую политическую атмосферу, благодаря которой правительство решается на умеренное привлечение иммигрантов из ближнего и дальнего зарубежья. Полная компенсация убыли населения в этот период невозможна.

Ассимиляция «пришлых» как россиян не может быть столь же успешной, как в США — стране, изначально ориентированной на рост в основном за счет иммиграции и имеющей огромный по времени и методам опыт адаптации мигрантов к новым условиям жизни.

Увеличение же норм иммиграционного притока в 3—4 раза в сравнении с принятой в данном варианте (0,5% от численности населения, то есть где-то 700 тыс в год), является совершенно неподъемной проблемой в социально-экономическом отношении не только для России, но и для любой цивилизованной страны. Не говоря о том, что Россия рискует превратиться в другую страну, где две трети населения — иммигранты и их дети.

В четвертом варианте прогноза и активной семейно-демографической политики делается ставка на свободный выбор семей и отдельных людей в условиях, когда общество, руководствуясь демографическими критериями отрицательной оценки сложившегося режима воспроизводства населения в стране, сосредотачивается на всестороннем поощрении среднедетной семьи.

Здесь предусматривается повышение престижа семьи с 3—4 детьми, среднедетного отцовства и материнства, семейного образа жизни вообще.

Одновременно, предлагаемая модель среднедетной семьи (как альтернатива малодетной) мощно поддерживается экономическим стимулированием в рамках программы ДНК (доходы—налоги—кредиты). Просемейная политика общества, связанная с выравниванием положения института семьи среди других социальных институтов, с переориентацией общественного мнения, экономики, социальной сферы, деятельности правительства, политических партий, средств массовой информации на трехдетную семью. Итогом реализации этого варианта может быть увеличение суммарного коэффициента рождаемости и сокращение темпов убыли населения с перспективой перехода к «нулевому росту» населения в 2040—2050 гг.

Пятый вариант (интеграционный) прогноза  здесь решение демографического кризиса может быть связано с интеграцией нескольких государств на постсоветском пространстве в единый евразийский союз. Подобное объединение позволило бы снизить остроту демографической ситуации за счет более гибкого использования человеческих ресурсов. При этом для устранения депопуляции потребуется просемейная политика, подобная четвертому варианту.

 

В заключение еще раз следует подчеркнуть, что отказ от активной демографической политики приведет к вымиранию наций под лозунгом скорейшего перехода к «золотому миллиарду». Латентно этот вариант содержит международное соглашение между демографически разнородными лагерями уже депопулирующих стран и пока еще не депопулирующих наций. Достижение такого политического равновесия весьма проблематично, и невероятно в ближайшее время, особенно в связи с ростом терроризма.

Отсутствие беспокойства «сверхдемократических» лидеров государств по поводу вымирания населения своих стран, и связанный с этим отказ от политических мер нейтрализации убыли населения из-за сверхнизкой рождаемости, возможен лишь на протяжении двух-трех десятилетий — пока не станут очевидными для всех негативные последствия отрицательного естественного прироста.

Большинство политиков и социальных ученых думают, что низкая рождаемость является неотъемлемым и необратимым атрибутом рыночной экономики и государства велфера (благоденствия).

Поэтому к сожалению, единственной альтернативой малодетности и депопуляции объявляется иммиграция, любая попытка как-то повлиять на торможение падающей рождаемости рассматривается как якобы авторитарное вмешательство государства в приватный мир семьи.

Меньшинство демографов и специалистов по изучению семьи считают, что рыночная экономика, сменившая семейную экономику не создает стимулов к рождению даже того числа детей, которое обеспечивает простое воспроизводство населения.

Более того, социалистически ориентированное государство велфера, внедряя всеобщее школьное образование, запрещая использование детского труда и вводя государственные пенсии по старости, снижает ценность детей для родителей, однако, сохраняет все же значительные расходы семьи по содержанию детей.

В результате, экономическая выгода от выращенных семьей детей присваивается бюрократическим государством, оставляя семьям сомнительные психологические «выгоды» и ничем не ограничиваемую свободу уменьшать и далее число детей.

Таким образом, и родителям и детям семья оказывается не нужной — освобождаясь от пресловутой семейной зависимости, люди оказываются в плену тотальной личной зависимости от государства велфера, социального государства.

Демографическим следствием рыночной экономики и государства благоденствия оказывается институциональный кризис семьи, невыполнение репродуктивной функции и депопуляция. Все меры стимулирования рождаемости и противодействия депопуляции в рамках системы велфера (что видно на примере Швеции, Англии, Франции, Нидерландов, бывших соцстран и бывшего СССР) не дали никаких существенных результатов и не могли дать.

Меры демографической политики, осуществляемые в нашей стране сейчас, так же совершенно неэффективны и лишь временно уменьшают масштабы убыли населения, но не устраняют депопуляцию — ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе.

Успешная борьба с низкой рождаемостью, разумеется, возможна, но при условии научного обоснования целей, направлений и средств демографической политики. Роль науки в компьютерную эру возрастает в связи с возможностями имитации демографического поведения населения и научной оценки эффективности средств управляющего воздействия на установки демографических поколений.

На базе прикладной демографии предстоит создать государственную систему демографической технологии, в рамках которой должны разрабатываться проекты — программы изменений демографических процессов на федеральном и региональном уровнях. Подобные нормативные прогнозы и конкретные проекты — планы демографической политики радикально изменят взаимодействие науки и государственных ведомств, позволят осуществить действенный контроль за реализацией проектных планов и заданий.

К сожалению, все партии в современной России являются социал-демократическими, базируются на идеях социального государства (велфера) и весьма далеки от представлений о свободном обществе, в котором устранена эксплуатация государством института семьи и ограничена стихия рыночной экономики, где основным источником прибыли оказывается невыплата семейной зарплаты тем работникам, которые воспитывают трех и более детей в семье.

Для массового распространения потребности в семейном образе жизни с 3 и более детьми нужна, конечно, материальная база, но этого недостаточно для конверсии всей системы жизненных ценностей и потребностей.

В истории нет опыта массового преобразования потребностей, усиления социокультурной потребности в нескольких детях. Именно поэтому потребуется прорыв в области социолого-демографических исследований, в разработке демографических нормативных прогнозов и проектов, в совершенствовании управления по реализации демографических проектов. Однако в стране нет демографических кадров, нет ни одного демографического университета, нет даже демографического факультета.

Ставя задачу эффективной демографической политики и радикального увеличения доли семей с 3 и более детьми необходимо осуществить демографическую квалификацию всех чиновников, работающих с населением, всего управленческого аппарата в стране включая и высший федеральный уровень.

Также настоятельна необходимость в демографическом просвещении работников всех СМИ и, прежде всего, телевидения. Повышение престижа многодетной семьи нельзя добиться одномоментными и разрозненными мерами — требуется система долгосрочных мер, действующая при смене политических элит и правительственных кабинетов. Стимулирование рождаемости в целях массового распространения семей с 3 и более детьми предполагает радикальное изменение ценностных приоритетов в обществе.

Но для того, чтобы стали действовать социальные стимулы повышения престижа семьи с несколькими детьми следует, во-первых, предварительно устранить все фактически существующие до сих пор наказания за рождение детей (увеличение платы за коммунальные услуги, проезд в транспорте, в бытовой сфере и т.п.).

Во-вторых, необходимо также постепенно перейти к 100% компенсации уменьшения душевого дохода и ухудшения жилищных условий при рождении детей.

Лишь при удовлетворении этих двух условий сможет действовать система ДНК — доходов-налогов-кредитов, направленная на повышение роста уровня жизни прежде всего в семьях с несколькими детьми (семейная зарплата для родителей, снижение налоговых ставок и процентов кредита).

В основу всех финансовых расчетов должна быть помещена модель полной семьи с 3 детьми, налог должен сниматься единожды с общего семейного дохода, минимальный прожиточный минимум должен исчисляться для семьи в целом, а не для индивида.

Обеспечение семьи с несколькими детьми домами и квартирами является самой лучшей инвестиционной политикой государства.

Подобная цель достигается не за счет исключительно количественного наращивания размеров пособий или квадратных метров жилья, — эффект её достижения зависит от качественного преобразования всего строя жизни в стране.

Чтобы повысить потребность личности в детях необходимо:

  • сфокусировать систему ценностных приоритетов в стране на семью с несколькими детьми;
  • повысить социокультурные нормы детности;
  • устранить внесемейный характер общественного мнения.

Обозначенные в Концепции демографической политики РФ меры следует рассматривать лишь как первый шаг в организации системной деятельности по исправлению демографической ситуации в стране.

Сущность этого первого этапа — улучшение условий реализации уже имеющейся потребности семьи в детях, т.е. в двух детях. Соответствующие пособия и льготы хотя и не допускают резкого снижения душевого дохода в семьях после рождения ребенка, тем не менее, они лишь облегчают элементарное содержание маленьких детей в семье и вовсе не направлены даже на улучшение воспитания и образование.

Семидесятилетняя практика обильных по размеру детских пособий за рубежом, в таких странах, как, например, Швеция, не привела к укреплению семьи и не повысила рождаемость. Более того, она создала растущую группу людей, стремящихся жить за счет пособий, не желающих вступать в регистрируемый брак, интенсивно работать и платить налоги.

Ориентация на пособия способствует росту разводов и сожительств, а пропаганда современной контрацепции взамен ожидавшихся «желанных» детей породила плюрализм сексуальных связей и партнерств.

Главным в активизации демографической политики является второй этап, когда ставится абсолютно новая и исторически беспрецедентная цель повышения интенсивности рождаемости, и, тем самым, вводятся в действие меры усиления потребности семьи в 3—4 детях, способствующие широкому распространению среднедетной семьи.

Именно на этом этапе целесообразно создать между наукой демографией и министерствами, отвечающими за эффективность демографических мер, промежуточное звено.

Речь идет о центрах демографической технологии, создаваемых в регионах и на федеральном уровне, в которых на основе научных достижений разрабатываются проекты демографического развития России и субъектов Российской Федерации. Подобные проекты совпадают по смыслу с нормативными или технологическими прогнозами и позволяют объединить научное обоснование демографической политики с демографическим конструированием популяционной реальности.

Если мы ограничимся только первым этапом политики, то в 2007—2010 гг. произойдет аккумуляция вторых рождений и дополнительные меры реализации потребности во втором ребенке в лучшем случае повысят на 5—7% долю вторых рождений, так и не исчерпав до конца потенциал двухдетной потребности населения. Затем вступление в репродуктивный период суженных брачных когорт 1990 гг. рождения приведет к структурному сокращению рождаемости после 2011 г., которое будет продолжаться до 2020 года.

На эту тенденцию наложится депопуляционный тренд дальнейшего ослабления потребности семьи в детях, и падение репродуктивных установок может привести к снижению суммарного коэффициента рождаемости до 1,0 и ниже. В связи с этим рассчитывать на повышение суммарного коэффициента до 1,7 к 2015 г.нельзя.

Посему поворот в демографической политике к пронатализму неминуем, и уже сейчас можно и нужно настаивать на скорейшей активизации стимулирования среднедетной семьи. Конечно же, рождаемость можно повысить, тенденция её снижения не является необратимой, проблема в нашем желании сделать это и в сроках устранения того процесса, который сохраняет депопуляцию в стране.

Только одна цель ведет к повышению рождаемости — рост потребности семьи в детях до уровня 3—4 детей.

Опыта такого рода не было в нашей стране и нет нигде в мире. Вместе с тем, причины распространения массовой потребности в одном-двух детях достаточно ясны и подробно описаны в работах научной школы фамилизма, или пронатализма.

 


[1] Иванов С. Новое лицо брака в развитых странах // Демоскоп Weekly. Электронная версия бюллетеня «Население и общество». Центр демографии и экологии человека Института народнохозяйственного прогнозирования РАН. № 67 — 68. 20 мая — 2 июня 2002 (http://demoscope.ru/weekly/2002/067/tema05.php).

[2] Здесь и ниже используются данные доклада Минздрава РФ «Демографическое развитие России в условиях финансово-экономического кризиса: условия сохранения устойчивой динамики», представленные в ноябре 2009 г. на заседании Межведомственной рабочей группы по здоровью и демографической политике Совета по национальным приоритетным проектам при Президенте Российской Федерации.

[3] Негативная динамика установок детности выявлена в осуществленных по единой методике кафедрой социологии семьи и демографии социологического факультета МГУ исследованиях респондентов репродуктивного возраста и подростков: Россия 2001 (опрос 1500 женщин и мужчин), Урал 2001 (экспериментальные опросы 226 молодых людей), ЯНАО 2004 (опрос 1700 старшеклассников и студентов); Сельская семья 2004 (опрос 1000 семей-2980 отцов, матерей и подростков); Семья и вера 2006 (опрос 1100 верующих трех конфессий); Россия 2007 (опрос 1000 женщин 18—40 лет по проблемам репродуктивного здоровья); Многодетная семья 2008 (межрегиональный опрос 947 матерей); Семья и здоровье 2009 (опрос 600 матерей с онкологически больными детьми). Результаты этих опросов опубликованы в следующих и зданиях: Мониторинг демографической ситуации в Российской Федерации. М.КДУ.2008; Демографические исследования.М.КДУ.2009; Фамилистические исследования. Том 2. М. КДУ.2009; Синельников А.Б. и др. Семья и вера в социологическом измерении (результаты межрегионального и межконфессионального исследования). М.КДУ.2009; Антонов А.И. Семейный образ жизни в сельской России. М.Ключ-С.2007;

см. также обзор выборочных исследований рождаемости в: Архангельский В.Н. Факторы рождаемости. М.ТЕИС.2006; «Семья и рождаемость. Основные результаты выборочного обследования.2009\\ Ростат. М. 2010.

[4] Jaco van den Brink. Government and Family: influence or intrusion? A comparative study on family policies in an international perspective.2009.Guido de Bres-Foundation, The Netherlands.

[5] Карлсон, Аллан. Общество — семья — личность. Ред. перевода А.И.Антонов. М. ГРААЛЬ. 2003. СС.247—248. См. также недавно переведенную книгу о крахе шведской системы благоденствия: Карлсон А. Шведский эксперимент в демографической политике. М.ИРИСЭН. 2009. Следует подчеркнуть, что разделяя взгляды А.Карлсона на перспективы гибельности «социального государства», поощряющего расширение круга клиентов социальных служб, получателей пособий (а не производителей благ), я, тем не менее, считаю, что экстремистский скачок из советского велфера в постсоветский отказ государства от системы социального обеспечения был трагической ошибкой.

[6] См. работы: R. Cliquet. Major trends affecting families in the new millennium: Western Europe and North America. UN.2004; D.Cheal. Families in today’s world. NY— L. 2008; A.Gauthier. The State and the family. A Comparative Analysis of Family Policies in Industrialized Countries. Oxford 1996; G. Esping-Andersen. The Three Worlds of Welfare Capitalism. Cambridge 1990.

[7] См. разделы по экономике в книгах: Карлсон А. Общество-семья-личность.М.Грааль.2003; Антонов А.И., Сорокин С.А. Судьба семьи в России ХХ1 века. М.2000.


Дата публикации: 2011-09-26 23:59:37