Архив

По поводу статьи К. А. Шестакова «Аксиологический фактор в системе детерминант репродуктивного поведения»
Антонов Анатолий Иванович — докор философский наук, заведущий кафедрой социологии семьи и демографии социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова
Андрющенко Ярослав — кандидат социологических наук, автор монографии »Рождаемость: социально-демографический очерк» (Уфа. 2008)

Рецензия А. И. Антонова

В последние годы увеличивается число эмпирических исследований репродуктивного поведения, его составных компонентов, расширяется зона анкетных опросов по выявлению мнений о репродуктивных установках и мотивах, а также мнений о социальных ситуациях семьи и личности. Накоплено множество эмпирических данных в регионах, в межрегиональных и всероссийских опросах, но, увы, большей частью несопоставимых друг с другом, поскольку авторы не считают нужным учитывать методики и процедуры, использованные до них.

Тем не менее, мало теоретических обобщений новой информации и поэтому появление статьи К. А. Шестакова «Аксиологический фактор в системе детерминант репродуктивного поведения» является для меня приятной неожиданностью. Здесь явно виден глубокий интерес к «механизму» действия диспозиционной регуляции того вида человеческого поведения, которое определяет конечное число рождений в семье. *

* Диспозициями в схеме репродуктивного поведения личности называются основные компоненты поведения и их взаимосвязи: потребность в детях, социальные ситуации ее реализации, диспозиционные решения и детность как результат поведения. Эти компоненты в отдельности, их прямые и обратные взаимосвязи сами по себе есть просто элементы схемы, но когда они рассматриваются в динамике, то становятся диспозициями процесса регуляции, взаимодействия.

В узком смысле диспозициями можно называть блок принятия репродуктивных решений, где во взаимодействии референтов потребности в детях (репродуктивных установок и мотивов) и референтов социально-экономических ситуаций (условий жизни) на основе референтов ценностных ориентаций (про- или вне-семейная направленность) разрешаются проблемные ситуации репродуктивного цикла (7 проблемных ситуаций цикла, связанных с наступлением зачатия или отсутствием его — см. Социология семьи. Под ред А. И. Антонова. М. Инфра-М. 2005, 2009. С.399).

Более того, автор этой содержательной статьи сосредоточен на наименее разработанной части теории противоречивого взаимодействия элементов диспозиционной структуры — на роли ценностей и ценностных ориентаций в принятии репродуктивных решений, которые поражают порой своею иррациональностью и логической непоследовательностью. Следует поддержать это редкое в наши дни стремление к теоретическому уточнению регуляционной роли ценностей как критериев оценки возникающих в семье социально-экономических и репродуктивных ситуаций.

Тем более, что подобные аксиологические поиски нашли отклик у Я. В. Андрющенко — автора добротной диссертации и книги, где обсуждаются вопросы детерминации и регуляции репродуктивного поведения. Согласно Андрющенко главный компонент диспозиционной схемы — потребность в детях — может быть «локомотивом» репродуктивного поведения только в рамках малодетной модели рождения детей, где четко просматриваются рациональные смыслы.

Потребность в трех и более детях уже необъяснима в силу собственной социальной, психологической и экономической нецелесообразности, т. е. в связи с отсутствием каких бы то ни было преимуществ. И, тем не менее, в наличии многодетных семей, в самом факте многодетного образа жизни имеется как бы высшая полезность детей, согласуемая с аксиологическими ограничениями нравственного императива.

Потребность, которая выходит за пределы малодетности, это вовсе не повседневная индивидуалистическая потребность, это нечто иное, чему более начинает соответствовать потребность быть родителем, свободно определяющая самоценность детей выше собственного эгоцентризма. Но подобная реализация категорического императива, задается вопросом Я. В. Андрющенко, как она может распространяться в населении свободно и широко — в связи с задачами демографической политики, которые сфокусированы на индивидуализме и утилитарных мотивах родителей, рассматривающих рождение детей как средство достижения иных внесемейных целей?

В статье Шестакова ценностной составляющей придается прескриптивное, императивное значение и даже придумано новое название — «аксиологических рамок». Автору потребовалась эта процедура для разрешения действительной противоречивости репродуктивного поведения и также в связи с, увы, неверным предположением, будто ценности выведены за пределы общепринятой схемы потребности—диспозиции—ситуации, поскольку явно аксиологический фактор как бы не учитывается в работах посвященных поведенческим аспектам рождаемости.

Но это не так, и в ниже приведенной схеме обозначено в блоке № 3 местонахождение ценностей:

В блоке № 3 принятия решений «установки детности» взаимодействуют с фактической детностью под влиянием преобладающих «про (вне) семейных ориентаций». Конечно, довольно трудно это представить операционально, но подобные попытки определения диспозиций уже предпринимались в эмпирических исследованиях (см. опубликованные работы В. Н. Архангельского, А. И. Антонова, В. М. Медкова и др.).

Именно ценности в блоке диспозиций выступают критерием принятия репродуктивного решения: рожать или не рожать ребенка. Если ценностные ориентации являются просемейными, фамилистическими, то при прочих равных условиях (как это многократно было подтверждено эмпирическими данными исследований) в случае превышения уровня потребности в детях над фактическим числом детей вероятность рождения повышается.

При этом в теории репродуктивного поведения утверждается, что потребность в З-4-х детях в сравнении с потребностью в 1–2 -х детях характеризуется скорее просемейными, чем внесемейными ориентациями. При одной и той же потребности в детях разные семьи и люди могут заметно различаться по соотношению про- и внесемейных ценностей, и следовательно, по степени реализации имеющейся потребности в детях.

Таким образом, изучение социокультурного процесса рождения детей предполагает конкретное измерение потребности в детях и фактического числа детей, установление направленности ценностных ориентаций ЦО при определении того, способствуют или препятствуют те или иные условия жизни удовлетворению имеющейся потребности в детях. Потребность в детях ПВД как бы пронизана ценностными свойствами (например, ПВД = 1 характеризуется внесемейными ЦО, ПВД = 3, напротив, просемейными ЦО).

Другими словами, если семейности и наличию нескольких детей придается особая значимость в иерархии ценностных приоритетов, тогда семья с детьми становится привлекательной, она притягивает к себе помыслы и тем самым формирует готовность к достижению того, что хочется. Если же желаемое не воплощается, то активизируется установочная готовность, побудительный компонент потребности.

Напомню, что социальные установки имеют трехсоставную структуру (когнитивный, аффективный и прескриптивный компоненты, стремящиеся к согласованию друг с другом). Следовательно, направленность на семейность включает долженствование, готовность воплотить в жизнь имеющийся семьецентризм, вопреки всяким барьерам, т. е. предполагает личную ответственность перед самим собой.

В линию поведения, таким образом, хорошо обрисованную вербальной формулой хочу—могу—делаю (если действительно хочу, то могу и делаю, либо готов делать, должен и потому могу и делаю), К. А. Шестаков добавляет уже присутствующий там имплицитно «нравственно-ценностный императив» должен—нельзя.

Получается усложненная схема хочу—могу—должен, где главную роль играет императивность: если должен, то делаю через не могу даже в случае гипотетического не хочу. Звучит заманчиво, но одновременно признается и отрицается ценность чего-либо.

В качестве примера подобного поведения автор приводит семью недостаточно обеспеченную и многодетную, считающую искусственный аборт (ИА) детоубийством (нельзя), и потому при наступлении зачатия принимающую решение (должен) родить ребенка. Факт рождения, таким образом, происходит вопреки условному не хочу и, соответственно, не могу и объясняется возникновением новой «нравственной» потребности в детях (долженствование нравственное) взамен «эгоистической» потребности, которая первоначально диктует как бы не хочу.

Мне это кажется излишним усложнением предмета исследования. Если в семье столь сильны ценности фамилизма, что ИА исключается, тогда нет и не может быть никаких не хочу. Любое зачатие будет рассматриваться как желанное и никакие житейские трудности (не могу) не помешают рождению.

Все потребности человека эгоистические, поскольку каждый человек — разумный или естественный эгоист. Именно поэтому ценится в нашей жизни альтруизм, когда отказывают себе в чем-то ради других. В стабильной семье альтруизм образует пространство взаимной жертвенности, взаимного ограничения своих желаний (всегда эгоистических).

Материнство — пример семейного альтруизма, когда забота о ребенке заставляет мать ограничить, сократить или устранить вовсе какие-то свои внесемейные устремления. Даже неизбежное сужение времени для себя при рождении ребенка, необходимость траты времени на младенца есть показатель сжатия сферы эгоизма индивида. Именно это ценится во всех системах фамилизма, в фамилистических обществах.

Не случайно в знаменитой модели динамических потребностей человека-эгоиста, предложенной А. Маслоу, к пяти уровням, по сути эгоистической самоактуализации, добавлен высший — шестой — уровень также эгоистической, но самотрансценденции.

Человеку-эгоисту при нормальной социализированности (социальной компетентности) доставляет удовольствие выход за пределы удовлетворения всех пяти уровней эгоистических потребностей, но не под внешним давлением, а по сугубо личным, своим собственным побуждениям. Тем и замечательна теория потребностей Маслоу, что в ней подчеркивается эгоизм высшей пробы, когда гедонистический «кайф» достигается при актуализации потребностей, локализующихся вне круга прямолинейного эгоизма — в бескорыстной доброте и жертвенности, особенно легко и естественно проявляемой в семье с несколькими детьми.

Социологический подход к анализу репродуктивного цикла жизни семьи и личности сфокусирован на потребности в детях (именно в детях, а не в ребенке!) — на самой яркой и самой важной потребности человека, являющейся, по-видимому, вершиной самотрансценденции. Первые же попытки измерения этой потребности посредством показателей или индексов репродуктивных установок и мотивов обнаружили противоречащий здравому смыслу и догматам «научного коммунизма» факт исторического (при смене поколений) уменьшения потребности в определенном числе детей.

Вопреки обывательскому убеждению в том, что у каждого всегда имеется неизменно высокая потребность в сколь угодно большом числе детей (я-то хочу много детей, но условия жизни мешают) выявились исторические различия в этом отношении.

В начале ХХ столетия у подавляющего большинства населения развитых стран и в бывшем СССР действительно преобладала потребность в 5 и более детях. Однако, в 30–50 гг. массовой стала потребность семьи в 3–4 детях и, кстати говоря, именно поэтому произошел послевоенный «бэби-бум», т. к. «заблокированная» в годы Второй мировой войны эта потребность успешно реализовалась после войны.

Самое же интересное произошло в 60-е годы — на фоне модных тогда разговоров о пресловутой «перенаселенности» мира и о «чадолюбии социалистической семьи» осуществилась самая тихая из всех революций — революция репродуктивных ориентаций.

Много тогда писалось и говорилось о сексуальной революции, чуть меньше — о контрацепции и о контрацептивной революции, вызвавшей сексуальную, но о главной причине всех этих революций — о сокращении рождаемости, т. е. не только о глобальном спаде потребности в многодетной семье, но и об убывании потребности населения в нескольких (и даже в двух!) детях — молчали.

Когда же снижение рождаемости стало слишком заметным, то при его объяснении сработал стереотип помех, дескать, плохие условия жизни всему виной. Не жизненные ценности у нас плохие, т. е. не мы сами, а условия жизни таковы. В психологии стремление снять с себя ответственность за какие-либо действия и приписать ее другим; ссылки на разного рода внешние обстоятельства — ради маскировки своего стремления к «плохим» целям — называется каузальной атрибуцией.

Подобное сокрытие действительно плохих ценностных ориентаций продолжается недолго — до тех пор, пока ценность малодетности и внесемейного образа жизни не распространится повсеместно. Мы сейчас как раз на этой стадии — у нас теперь ценность одно-двухдетной семьи «высокая», «престижен» развод и «пережитком» считается пожизненный брак — потому в общественном мнении не признается кризис семьи и рождаемости.

Если наличие одного-двух детей становится социальной нормой, превращается в своего рода социальную моду, никто уже и не стремится демонстрировать отсутствующую не-престижную потребность в трех детях, кроме тех чудаков, которые «наплодили нищету» и везде взывают о помощи. Правда, теперь отчасти смущает социальная приемлемость единственного ребенка в семье, и стереотип помех используется для декларации мнимой потребности в двух детях. Однако, появилась категория граждан, выставляющая на показ свою добровольную бездетность и их доля в населении будет увеличиваться.

Таким образом, результаты социолого-демографических исследований последних лет показывают, что ценность многодетности и среднедетности резко снизилась, а в рамках малодетности начинает все шире распространяться добровольная потребность в однодетной семье. Теперь массовое «хочу одного ребенка» означает неизбежное «не хочу» второго, третьего и т. д. независимо от возможностей, от «могу». «Не хочу» и все тут (хотя, в общем-то, «могу»).

Когда разрабатывалась теория диспозиционной регуляции репродуктивного поведения (а это начало 70-х гг.) важно было показать, что обывательская формула хочу, но не могу признаваемая многими учеными, в т. ч. из-за конъюктурных соображений, фальшива во всех отношениях. Результаты исследований показали, что при социализме точно также как и при капитализме вовсе не хотят детей «много», а хотят на самом деле не более двух детей и имеют, сколько хотят.

Другими словами, не «не могут», а «не хотят». И поэтому надо не только экономические условия создавать, чтобы «смогли» полнее реализовать то, что хотят, а сами «хотения» увеличивать (до трехдетности, допустим) что является особой социально-нравственной задачей переделки жизненных ценностей общества, семьи и личности. Ибо если действительно хотят (если на самом деле что-то ценится), то значит должны и готовы это сделать, реализовать, и могут (при нормальной плодовитости брака). Такова формула динамической теории потребности (хочу-могу-делаю).

В заключительной части статьи К. А. Шестакова приводятся примеры, призванные показать, что ценностные критерии или «аксиологические рамки» находятся якобы за пределами диспозиционной регуляции поведения. Я надеюсь, что в этих своих замечаниях мне удалось привлечь внимание к сложности репродуктивного поведения, к необходимости четкого определения понятий регуляционного процесса. В примерах фигурирует многодетная семья, принимающая решение родить ребенка при наступившей беременности и рожающая его вопреки недостаточным условиям жизни.

Следует подчеркнуть, что сам факт рождения доказывает наличие неудовлетворенной потребности в детях, т. е. силу «хочу» вопреки «плохим условиям». Иррациональность действия потребности в детях в том, что малая обеспеченность семьи и наличие нескольких детей заставляют родителей на словах декларировать свое якобы нежелание иметь еще ребенка, а когда наступает беременность, поступать в соответствии со своей просемейной системой ценностей, а не со своими вербальными высказываниями.

Это обычная ситуация описываемая в так называемом «парадоксе Ла Пьера». Нет никакого «не хочу» и никакой «эгоистической» потребности в детях, наряду с некоей «нравственной», а есть обыкновенная потребность семьи в многодетности, т. е. «хочу» независимо от условий, через «не могу», и поэтому, исключается полностью возможность аборта не только по материальным соображениям, но и по любым другим.

«Удвоение» потребности в детях не добавляет четкости и не упрощает объяснение, а напротив, усложняет его, умножает сущность без надобности. Зачем постулировать одновременно наличие «эгоистической» потребности в 1-2-х детях и «нравственной» потребности в нескольких детях — чтобы заклеймить малодетность? Но в современном обществе это безнадежное занятие.

Вместе с тем, если рассматривать приводимые Шестаковым примеры не абстрактно, а конкретно, т. е. в контексте сопоставления уровня потребности в детях с имеющимся числом их, и с учетом 7 проблемных и 7 рутинных ситуаций репродуктивного цикла семьи (см. С.399 «Социологии семьи» под моей редакцией), то неправомерно сближать «незапланированную беременность» с «нежеланием иметь ребенка». Так поступают все, кто применение контрацепции (ПК) отождествляет, увы, ошибочно с отсутствием потребности в рождении.

Отсюда рождение, наступившее в связи с контрацептивной «осечкой» объявляется «нежеланным» (и большинство рожденных таким образом детей — «нежеланными»!). Однако установка на определенное число детей действует порой алогично, нетранзитивно, и подобная непоследовательность объясняется в теории когнитивным диссонансом, рассогласованием между компонентами самой установки или взаимодействием с другими установками, в частности, с установкой на сроки, тайминг рождений. Полная реализация установки может происходить не сразу, а распределяться во времени, на протяжении жизненного цикла. И значит при неудовлетворенной потребности в многодетности, тем не менее, возможны случаи ИА. Если практикуется ПК, то при превышении потребности в детях над фактическим числом детей это означает действие установок на тайминг (лишь при равенстве потребности с имеющимся числом детей ПК направлено на отказ от рождения).

В исследовании 947 матерей с 3-мя и более детьми в 2008 г. прослежены исходы вплоть до 12 беременности и по каждой из них можно видеть нетранзитивность установок. Первая беременность дала 75,4% живых рождений, 12,6% спонтанных абортов (СА), 10,5% ИА, вторая — 77,1/4,1/17,2%, четвертая — 72,1/5,6/21,4%, шестая — 73,6/4,1/21,2% и т. д.

При этом по всем беременностям в выборке рождалось детей без ПК в 75,3% случаев, с ПК — 15,8%, было ИА с ПК — 1.2% и без ПК — 7.7%. Нетранзитивность исходов составила 23,5% (15,8+7,7), причем среди них рождений в 2 раза больше, чем абортов.

Это особенность матерей с 3-мя и более детьми — их просемейная направленность заметна по транзитивным исходам (75.3 и 1.2), и даже по нетранзитивным. Сравнение с малодетными матерями по данным исследования «Россия-2001» показывает усиление внесемейных ориентаций: рождений без ПК — 55,8%, ИА с ПК — 6,9%, тогда как нетранзитивных рождений при контрацептивных осечках в 2 раза меньше, чем у многодетных — 7,3% против 15,8%, а нетранзитивных абортов в три раза больше — 20,3% против 7,7%. *

* См. Фамилистические исследования. Том 2. Отв. ред. А. И. Антонов. М.КДУ. 2009.СС.80–87, 365.

Другими словами, однодетные и двухдетные женщины отказываются от ПК в расчете на последующий ИА чаще, чем многодетные, и поэтому характеризуются в сравнении с ними более низкой культурой контрацепции. Вот факт, опровергающий один из самых оскорбительных стереотипов многодетности (об их бескультурье и т. п.).

Снижение доли двухдетности в пределах малодетности сегодня является самой острой проблемой сверхнизкой и продолжающей снижаться рождаемости. С каждым новым поколением вступающих в брак увеличивается доля семей, остающихся навсегда с заблокированной потребностью в двух детях. Эта массовая ситуация рождения и воспитания единственных детей в семье рано или поздно приводит к распространению всеобщей потребности в одном ребенке в новых поколениях. А массовая однодетность как выражение глобального абсурда неминуемо устраняет половину исходного населения через каждые 25 лет. Можно, конечно, не верить в эти демографические перспективы, но тогда что же такое нынешние общечеловеческие ценности?

Мы уже давно потеряли многодетную семью как факт повседневности и в этом преобразовании жизни почти никто уже не видит знак наступающей исторической драмы. Современное общество конструирует новые системы ценностей, в которых институту семьи уготовано место музейного экспоната.

Комментарий Я. В. Андрющенко 

Я согласен с К. А. Шестаковым, что среди регуляторов репродуктивного поведения не хватает «аксиологического фактора», точнее, компонента нравственного поведения (ценностей) в нём. Другое дело, что действие указанного фактора в современном обществе малозаметно. Однако, это не говорит о его малозаметной роли в детерминации репродуктивного поведения.

Если принять позицию К. А. Шестакова, что некогда высокая рождаемость была следствием не столько экономической мотивации в числе детей, сколько религиозных установок, то она не противоречит постулату социологической теории репродуктивного поведения, согласно которому современный низкий уровень рождаемости объявляется результатом того же самого — ценностных установок и отсутствия экономической мотивации многодетности. Только, применительно к современному укладу жизни, ценностные установки населения, в целом, совершенно иные, чем прежде, а экономическая мотивация деторождения равна нулю.

Насколько я понимаю, автор говорит о нравственных ценностях, которые, во-первых, противоположны ценностям эгоцентризма и индивидуализма; во-вторых, могут непосредственно влиять на репродуктивное поведение. При этом, если сохранять за потребностью в детях её ведущую роль в детерминации рождаемости в качестве «локомотива» репродуктивного поведения, то только в рамках одно- или двухдетной модели рождаемости, поскольку рождения детей более высокой очерёдности не могут быть объяснены или выведены из социально-экономической полезности детей, либо из психологической их полезности (например, для удовлетворения потребности в самоактуализации и самореализации).

Потребность в детях состоит из преимуществ, которые получают родители. Но преимущества многодетного образа жизни перед малодетным нельзя назвать ни экономическими, ни социальными. Они имеют, скорее, аксиологический характер и ментально проявляются в виде ограничений, которые человек как «субъект морального закона» накладывает на реализацию своих «репродуктивных прав» ради детей в соответствии с требованиями нравственного императива. При этом человек остаётся свободным.

На мой взгляд, сущностная характеристика нравственного регулятора, имеющего отношение к потребности в детях, о котором рассуждает автор, лучше всего представлена высказыванием Канта:

«Во всём сотворённом всё что угодно и для чего угодно может быть употреблено всего лишь как средство; только человек, а с ним и всякая разумная тварь, есть цель сама по себе. Ибо он субъект морального закона, который священен в силу автономии своей свободы».

В сущности, категорический императив позволяет возродить вопрос о том, является ли ребёнок целью или средством удовлетворения других целей родителей, применительно к деторождению любой очерёдности.

Думается, в методологическом плане потребность в детях перестаёт быть потребностью «в чём угодно другом, но только не в детях», не выходящей за пределы двухдетной модели репродуктивного поведения. Такой потребности в детях начинает соответствовать только потребность быть родителем и мотив, полагающий интересы ребёнка выше собственных. Эгоистические мотивы, рассматривающие ребёнка в качестве средства достижения иных целей родителей, выступают выражением других потребностей (не потребности в детях), поскольку являются проявлением эгоцентризма и индивидуализма, не согласующихся с высокой рождаемостью.

Демографическая политика и категорический императив: что между ними общего? Выводы об этом делать преждевременно, поскольку многодетные семьи — сложный объект исследования...


Дата публикации: 2010-04-16 01:54:32