Архив

Из Парижа в Москву со своим самоваром

«Демографические исследования», № 3

Я родился и многие годы жил в СССР, а уехал из этой теперь уже не существующей страны только перед ее распадом. Совсем непростая история российской демографии в ее советский период — часть моей профессиональной судьбы. Все, что посвящено той, все более отдаляющейся от нас истории, конечно, до сих пор не может оставить меня равнодушным.

«Родиться, жить и умереть в СССР» — так интригующе названа книга моего французского коллеги Алена Блюма. Предисловие к ее русскому переводу совсем недавно появилось в Сети.

Поскольку демографическая история СССР была очень непростой и играла важную роль во всей истории советского периода, этот текст обречен на внимание широкой читающей аудитории в России. Вскоре сама книга Блюма выходит на русском языке. Конечно, о ее русском издании будет в дальнейшем специальный разговор.

Но предисловие к русскому переводу, поскольку оно опубликовано отдельно, не может не стать уже сейчас объектом пристального внимания. Перед нами заявка на ревизию истории самой российской демографии, попытка утвердить себя путем декларирования какого-то «дремучего» невежества аборигенов: адекватной информации советские демографы якобы не имели, а книги публиковали весьма несовершенные. Получается, что будто бы только он, Блюм, с помощью своих парижских коллег сумел наконец понять эту историю. И вот он представляет ее, «настоящую» историю, попутно выводя на суд российской общественности бывших советских ученых. Текст, для пущей убедительности снабженный указаниями на конкретные книги и авторов, опубликован в Москве и, значит, расчитан отнюдь не на аудиторию читателей-франкофонов.

Однако здесь сразу напрашивается ряд вопросов. Не поздновато ли? Почему критикуемые книги, изданные в Москве в 1976 году, отнесены Блюмом к разряду «относительно недавней демографической литературы»? А главное, насколько справедлива собственно критика?

Сразу замечу, меня нет среди авторов книг, названных Блюмом. Но, как информированный свидетель, уважающий своих московских коллег, считаю, что не имею права молчать. Да, я работаю теперь далеко, в Иерусалимском университете. Но мне дорога репутация российских демографов. Тенденциозное представление их прошлого весьма чревато, оно может подорвать позиции этих профессионалов высокой пробы в споре о демографическом настоящем и будущем России, в который так часто стремяться вклиниться неспециалисты. Потому и надо напомнить факты из истории демографии в СССР, которые совершенно расходятся с картиной, нарисованной французским коллегой.

По Блюму, советская ситуация была следующей: «Базовые показатели, позволявшие оценить уровень смертности или число абортов, процент внебрачных рождений и возрастную структуру населения… хранились под грифом „совершенно секретно“, и само их существование часто оставалось тайной даже для советских статистиков и исследователей». Абсолютно некомпетентное заявление! Просто из разряда «развесистой клюквы». В Париже такое, возможно и проходит, но публиковать подобное в Москве?

Даже в период наибольшего доперестроичного цензурного ужесточения, в конце 1970-х — начале 1980-х годов, все эти показатели не были секретны. А аборты и внебрачные рождения и тогда не попадали даже в категорию «для служебного пользования» (ДСП). Они не были включены в официальный список запрещений. Тут действовала идеологическая цензура, знаменитое «у нас секса нет». Я сам являюсь соавтором статьи, которая была напечатана в профессиональном журнале в 1984 году в Москве, где приводились подробные данные об абортах и проценты внебрачных рождений. И не мне одному, к счастью, удавалось обойти тогдашних перестраховщиков. Тут надо вспомнить, прежде всего, ныне покойного Михаила Бедного, который не только сам публиковал не раз подобные показатели, но именно его роль была решающей в счастливой судьбе нашей упомянутой статьи о внебрачных зачатиях.

В СССР для сокрытия демографических показателей было два различных, определяемых характером советской системы политических и стратегических основания, в соответствии с которыми регулировалась степень закрытости данных, о чем я уже подробно писал на «Демоскопе». Для ограничения доступа к демографическим показателям использовалась многоуровневая система цензуры, но она коренным образом отличалась от того, что пытается, не зная и не понимая советских реалий, утверждать Блюм.

И важно подчеркнуть, что все настоящие специалисты в СССР, конечно, знали о существовании непубликуемых показателей, имели доступ к конкретной статистической информациии, подвергали ее профессиональному анализу. Иначе, их просто нельзя было бы называть специалистами. Они критически оценивали тогдашнюю демографическую ситуацию, особенно в области смертности. А вот возможности открытой публикации своих выводов в полном объеме, как и соответствующих расчетов, лежащих в их основе, они были лишены советским режимом. Но нельзя никоим образом это вынужденное молчание представлять как незнание фактов. Это серьезнейшее искажение истории российской демографии.

Но главная цель Блюма очевидна — самоутверждение, причем любой ценой и потому слова доброго трудно найти в его тексте по отношению к работам, изданным в Москве «советскими» коллегами. Тут он берет под обстрел заметные цели. В качестве показательного объекта для критики им выбраны книги двух ведущих российских демографов, изданные в одном и том же 1976 году, - «Перспективы рождаемости» Владимира Борисова и «Демографическая революция» Анатолия Вишневского.

Подход к ним аналогичен тому, что давно практикуется в критике определенного сорта: книги осуждаются за то, что не намечалось в них как специальный предмет исследования. При этом игнорируется, что проблемы, отмеченные Блюмом как упущенные (например, религиозный фактор), в тот период специально рассматривались в работах других московских авторов, прежде всего Виктора Козлова и Галины Бондарской. А в названных им книгах авторы высокопрофессионально решали другие, поставленные ими задачи. Более того, стоит напомнить, что издание любой стоящей книги в тогдашнем СССР было весьма непростым делом. Уже этого было бы достаточно для уважительного отношения к их авторам.

Не могу не сказать, хотя бы кратко, и о самих «советских» авторах, выбранных Блюмом для показательного осуждения. Уже после издания своей книги, Борисов был отстранен от преподавания и изгнан с места работы за публичную критику тогдашних советских порядков. А именно в той, критикуемой Блюмом книге Вишневского мы находим выражение признательности тогда глубоко опальному Юрию Леваде, что одно уже требовало немалого мужества и, следовательно, многое говорит об ее авторе.

Все сказанное, конечно, не рецензия. («Советский дискурс» Алена Блюма мне просто не интересен). Я лишь считаю необходимым выразить свое отношение к его, мягко говоря, весьма странной позиции. Она явно далека от истинных фактов и бережного подхода к результатам исследований своих московских коллег.


25 января 2005 г.
Ту би-шват (Новый год деревьев) 5765 г.

Фото: Демоскоп Weekly


Дата публикации: 2010-02-01 01:18:51