Архив

О применимости аналитической техники Жака Лакана к исследованию социального символизма семейных ролей

«Демографические исследования», № 5

Мария Титова — аспирантка кафедры социологии семьи и демографии социологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

 


Возникновение структурного, или лингвистического, психоанализа связано с именем Жака Лакана (1901-1981). Начав свою карьеру как практикующий врач, Лакан в 30-е годысерьезно изучает философию, психологию, культуру, искусство, литературу. Итогом его стремления синтезировать результаты медицинского и гуманитарного знания стала докторская диссертация «О параноическом психозе и его отношении к личности» (1932).

Выводы этой работы широко использовались деятелями художественной культуры. С середины 30-х годов Лакан посвящает себя педагогической деятельности. Научная работа в Парижском психологическом и Французском психоаналитическом обществах, руководство Парижской фрейдистской школой (1964-1980) выдвигают его в ряд известных европейских психоаналитиков.

Медицинский «старт» Жака Лакана с особой резкостью выделяет его интерес к лингвистическим исследованиям и данным структурной антропологии. Выработанные структурной лингвистикой понятия «означающего» и «означаемого» показали ограниченность позитивной науки. На месте позитивного знания Лакан создает технику, о которой говорят, что «она не имеет ничего общего с психологизацией либидо в неофрейдистских концепциях. Психоанализ и общая психология несовместимы».

Основу аналитической техники Лакана составляет «теория относительности» трех регистров: «символического», «воображаемого» и «реального». Лакановская триада «символическое-воображаемое-реальное» — это удобный инструмент аналитической работы — независимо от того, кто является субъектом дискурса, ставшего предметом нашего исследования.

В качестве примера, позволяющего уловить взаимообусловленность трех регистров человеческого существования — Жак Лакан рассматривает акт простейшего человеческого творчества, запечатленного в примитивном глиняном горшке. Создавая из глины сосуд, первобытный мастер творит его вокруг пустоты. Глиняный горшок служит для археологов явным свидетельством человеческого присутствия. Анализ позволяет выделить в этом творении следующие отношения:

  • сосуд, как форму, как видимый образ (1), как представление, возникающее в нашем воображении;
  • сосуд, как зияние, которое этой формой реализовано (2) и которое составляет смысл (3) сосуда.

Вот, три регистра, в которых работает аналитическая техника. Применение аналитической техники к исследованию социальных феноменов логически вытекает из самой методологии анализа. Как мы увидим ниже, регистр символического — регистр смысла, закона, языка — оказывается центральной категорией лакановского психоанализа.

Представляет интерес рассмотрение института семьи с точки зрения аналитического метода. Попробуем поговорить о семье — как о первичном «сосуде» социального бытия человека.

Cоциальное персонифицировано для ребенка его ближайшим окружением — его родителями или тем, кем родители являются для маленького ребенка. Не требует особых доказательств тот факт, что в глазах ребенка его родитель гораздо умнее, честнее, справедливей и т.д., чем в глазах взрослых людей или других детей.

Родители для ребенка являются в первую очередь воплощением функции, названной в психоанализе функцией «имени Отца». Как верно замечает В. В. Бибихин, первый опыт влияния этой функции заключается для ребенка в том «неразбавленном, детском ужасе перед первым Отцом», который заключает в себе имя Отца, пусть даже эмпирический носитель этого имени вовсе не суров.

То, что психоанализ выделяет в качестве функции «имени Отца», предстает в виде некоторого изначального закона, который вполне идентичен строю языка и который предстает в качестве пружины истории каждого отдельного человека.

Заслуга Фрейда состоит в том, что ему удалось, может быть, даже помимо своих ожиданий, открыть несводимость этого первичного закона в человеческой жизни.

Как справедливо замечает В. В. Бибихин, «конструкции Фрейда факультативны для него самого, но его „предыстория“ для него — не гипотеза, не конструкт, а пружина человеческой истории, вернее, вихрь, который задевает и сегодня независимо от усилий, прилагаемых современностью для ухода от древнего огня… Фрейдовское аналитическое вглядывание в недра психики не увидит там ничего прочнее и основательнее благоговейной, ужасающей привязанности к Отцу. Фрейдовское „воспоминание“ раннего опыта человечества (похожее на платоновское воспоминание идей) ничего глубже раннего потрясающего отношения к Отцу не вспомнит» (1).

Значение работ Фрейда превосходит то, что представимо в дискурсе; правда, открываемая в его творчестве, более сурова, чем это может показаться на первый взгляд, и поэтому заставляет нас задуматься о том, не является ли целью большинства «аналитических» теорий, созданных его последователями, — желание заретушировать в невротических конструкциях истинный смысл его работ.

«Непреходящее, надолго вперед запасенное значение Фрейда в том, что он восстановил среди слащавого христианского и послехристианского гуманистического мира понимание жути первобытного Отца, заставил почувствовать, как на самом деле сковывает человека то, что античность еще знала под именем „страха Божия“.

А как же „любовь к Отцу“? Она есть, и она неотделима от страха, но она не только другая, чем „либидо“, а прямо противоположна „либидо“. Шлагбаум между одной и другой привязанностью кладется запретом инцеста — еще одной древней реалией, рационально обосновать которую не удается.

О запрете инцеста ничего не знают животные. Характерным образом инцест не считается юридически преступлением в современных культурных обществах. Запрет тут глубже физиологии, юриспруденции, социальной целесообразности. Этим запретом охраняется неприступность Отца, нарушаемая в случае инцеста. Отец — безусловно Другой. Посягательство на его неприступность воспрещается той же иррациональной, необъяснимой силой, которая создала институт Отца»(1).

Заметим мимоходом, что на примере имени «Отец» можно легко продемонстрировать, насколько неразрывно закон, запрет связаны со смыслом и языком. Имя «Отец», создаваемое, как мы только что говорили, запретом, и предстающее в виде первичного закона, является условием существования всех прочих наименований, как, например, «мать», «сын», «сестра», «брат», «дядя» и т.д., поскольку если не существует запрета и закона, связанных с именем «Отец», то нет и ничего кроме биологической данности самца и самки.

Творчество Лакана принято обозначать термином «структурный психоанализ», в чем, с одной стороны, достаточно ясно отражается тот факт, что это творчество опирается на внимательное чтение работ Фрейда, а с другой стороны — что такой анализ не является позитивистским. Негативность запрета, выделяемого Лаканом в качестве пружины субъективной истории можно охарактеризовать следующими основными моментами:

  1. запрет знаменует собой установление закона;
  2. запрет вводит собой систему наименований, систему родства, систему идентификаций,
  3. запрет порождает желание.

Обозначенная законом негативность желания отлична от всего того, что мы можем рассматривать в регистре удовлетворения потребностей. Символическая функция структурирует вокруг негативности человеческий дискурс. В патологических проявлениях речи наиболее ярким примером того, что лишенные предметного (позитивного) смысла повторения связаны с проявлением желания, служат означающими желания, — является заикание.

Всем известно, что человек начинает заикаться именно тогда, когда волнуется. А что такое волнение, как не проявление желания? И напротив, достаточно лишь ему успокоиться, как речь его становится гораздо более гладкой.

В «Остроумии и его отношении к бессознательному» Фрейд также останавливается на смысле повторов в речи: «В то время как ребенок учится владеть запасом слов родного языка, ему доставляет очевидное удовольствие, „играя, экспериментировать“ этим материалом, и он соединяет слова, не связывая этого соединения со смыслом слов, чтобы достичь эффекта удовольствия от их ритма или рифмы. Это удовольствие ему постепенно воспрещается, и, наконец, ему остается дозволенной лишь имеющая смысл связь слов. В более позднем возрасте эти стремления невольно ищут выхода из заученных ограничений в употреблении слов путем искажения слов определенными надстройками и изменения их формы некоторыми приемами (редупликации, дрожащая речь) или даже созданием своего собственного языка для употребления среди товарищей по игре; стремления эти впоследствии вновь выплывают на поверхность у душевнобольных некоторых категорий.»

Негативность желания структурирует мир человека — не с его рождения — а задолго до его появления на свет. Можно было бы сказать, вслед за Лаканом, что желание порождает человека (оно его и убивает). В самом раннем детстве желание проявляет себя совершенно отчетливо. Замечали это многие исследователи особенностей раннедетского возраста.

Проницательный слушатель ранних детских стихов К. И. Чуковский подчеркивает, что желание, проявляющееся в них, — это неизменный восторг, счастье, радость собой и окружающим миром: «Есть еще одно качество в экикиках трехлетних детей: все они проникнуты радостью. Они не знают ни вздохов, ни слез. Это песни счастья, это высшее выражение того довольства собой и миром, которое так часто охватывает каждого здорового младенца…».

Как пишет Лакан, «захват означающим становится новым измерением человеческого состояния, поскольку говорит не только человек, но в человеке и посредством человека нечто говорится, и человеческая натура оказывается сотканной из взаимодействий структуры языка, для которой человек становится материалом, — и отношения речи». (7, с.140)

Яркую иллюстрацию к этому тезису можно найти у К.И.Чуковского. Вот, какой пример приводит Чуковский из дневника И. Клиневсккой (г.Калинин):

«Мой сын Павел вбежал ко мне с сияющими глазами, держа в руке растение сурепку, и закричал в восторге:

- Мама, это травка — арбикой?

Затем — он впереди, а дети за ним — помчались в галоп вокруг комнаты, распевая дико, но вдохновенно:

Эта травка — арбикой!

Эта травка — арбикой…»

Здесь обнаруживается с особенной ясностью общественный характер ранних детских стихов. Они прилипчивы. Они заразительны. Стоит одному из детей выкрикнуть какое-нибудь ритмическое сочетание звуков, эти звуки мгновенно подхватываются всеми другими детьми, и, таким образом, личное творчество поэта-ребенка становится хоровым, коллективным.

В приведенном письме очень четко отмечены все этапы такого обобществления стихов. Сначала — одинокий восторг мальчугана, нашедшего неизвестную травку, которой он дал такое необыкновенное имя: арбикой.

Потом — его взволнованный ритмический возглас, в котором он сам не заметил стиха: — Мама, эта травка — арбикой?

Потом восприятие этого возгласа коллективом детей, которые чутко улавливают здесь стиховое звучание, ощущают этот возглас как хорей и начинают пользоваться им для своей массовой экстатической пляски, вовлекая в нее и поэта«.

Детское стихотворство, считает Чуковский, — признак избытка играющих сил. Оно — явление того же порядка, как кувыркание или махание руками. Печальный, хилый или сонный ребенок не создаст ни одного стиха.

Для того чтобы стать поэтом, младенцу нужно испытывать то, что называется „телячьим восторгом“. Ранней весной на зеленой траве, когда дети шалеют от ветра и солнца, им случается по целым часам изливать свою экзальтацию в стихах. Как всякие стихи, порожденные экзальтированной пляской, эти стихи часто бывают бессмысленными, ибо исполняют главным образом функцию музыки.

Приведенные примеры также ярко разграничивают поле желания и потребности. Однако помимо такого разграничения следует обратить внимание на то влияние, которое оказывает негативность желания на способы и возможности удовлетворения потребности.

Лакан указывает на „искажение потребностей человека фактом того, что он говорит, а именно, чем больше его потребности подчиняются запросу, тем более отчужденными они к нему возвращаются. Это не следствие его реальной зависимости ( не ищите здесь ту паразитическую концепцию, которая представлена понятием зависимости в теории невроза), — но эффект претворения в означающую форму как таковую и эффект того, что передается сообщение с места Другого“.

То, что отчуждается таким образом от потребности составляет „пра-вытесненное“ (вытеснение невозможности выразиться в запросе) и появляется в своего рода выбросе — человеческом желании. Лакан подчеркивает, что „феноменологии, развивающейся на базе аналитического опыта, свойственно вскрывать в желании парадоксальный, девиантный, неустойчивый, эксцентрический, даже скандальный характер, отличающий желание от потребности“. (7, 142).

Негативность, асоциальность желания оказывается оборотной стороной социальности „запроса“. Однако и сам запрос апеллирует не к удовлетворениям, о которых в нем идет речь. Запрос является Призывом. Присутствие или отсутствие того, кому адресован этот призыв, становятся условием удовлетворения потребности.

Отношение новорожденного к матери прекрасно это выявляет. В первичном отношении младенца и его матери обозначены: социальная природа дискурса, негативность желания, захват означающим, т.е. зависимость удовлетворения потребности от поля желания.

Еще один пример из книги К. И. Чуковского „От двух до пяти“: „С большим удовольствием подслушал я такой диалог:

- Мне сам папа сказал…

- Мне сама мама сказала…

 — Но ведь папа самее мамы… Папа гораздо самее.“

Функцию „имени Отца“ можно обозначить как негативность, структурирующую первичное отношение к Другому. Другой существует прежде я. Исторически социальное предшествует индивидуальному. Со всей отчетливостью это можно пронаблюдать на примере детской речи.

Как свидетельствует об этом материал, собранный К. И. Чуковским в книге „От двух до пяти“, речь ребенка потому и поражает нас своей красочностью — будто вся сила народного языка питает ее — что малыш „от 2 до 5“ не является субъектом речи. То, что говорит ребенок, говорит не индивид, а то надиндивидуальное, что характеризует каждый язык как некоторое единство. И речь здесь является лишь наиболее ярким материалом для анализа всего поведения. Говоря о социальных истоках речи ребенка, мы говорим о социальности его поведения.

Исследование Л. С. Выготским феномена „эгоцентрической речи“ со всей убедительностью показали, что никакого „индивида“ изначально не существует: „не постепенная социализация, вносимая в ребенка извне, но постепенная индивидуализация, возникающая на основе внутренней социальности ребенка, является главным трактом детского развития“ (3, с. 61).

Анализ теоретических подходов к проблеме социализации вскрывает глубокую неоднозначность, если не сказать — противоречивость понятия „социализация“. В словаре „Современная западная социология“ социализация определяется как „процесс усвоения индивидом на протяжении его жизни социальных норм и культурных ценностей того общества, к которому он принадлежит“.

Такое определение, поскольку дано оно в словаре, пытается объединить в себе все противоречивые концепции. Казалось бы, от него можно оттолкнуться и повторить вслед за О. Бримом и С.Уиллером, что социализация „превращает сырой биологический материал в личность, пригодную для выполнения операций в обществе“. Но один единственный вопрос разрушает всю видимую простоту и ясность понятия социализации: что является этим „сырым биологическим материалом“?

Такой или подобный ему вопрос можно предъявить любому теоретическому подходу к проблеме социализации, будь то подход „культурологический“, представленный, в частности, работами М. Мид, (где социализация рассматривается как процесс передачи культурного наследия, овладения культурой, социально-значимыми ценностями, нормами, образцами поведения), — будь то подход „психологический“ (социобихевиоризм, в лице Н. Миллера, Дж.Долларда, Р. Сирса; „теория стадий“, когнитивная теория научения, в лице Б. Скиннера, А. Бандуры и С.Уолтерса, гештальтпсихология, фрейдизм и неофрейдизм, в лице Денниса Ронга и Р.Дарендорфа) или подход „социологический“.

Так в структурном функционализме Р. Мертона, социализация трактуется как процесс, „предусматривающий достижение согласованности, конформности индивида с социальными, правилами“. Но где видим мы этого „индивида“, изначально неконформного социальным нормам и правилам? Согласно теории Т. Парсонса, индивид „вбирает“ в себя общие ценности в процессе общения со „значимыми другими“ — но существует ли „индивид“, которому такие общие ценности неведомы — такой вопрос, по крайней мере, стоит себе задать.

Итак, если, опираясь на аналитическое рассмотрение феноменов, мы можем сказать, что ребенок социален на 100%, что же имеем мы в виду, когда говорим о социализации? Если говорить о социализации ребенка — нонсенс, то что же должно подвергнуться социализации? Вот вопрос, который выявляет всю социологическую значимость (если не сказать — социологическую природу) психоаналитического метода — такого, каким его создал З. Фрейд и попытался возродить Ж. Лакан.

Процедура психоанализа как раз и является по своей сути эксплицируемой социализацией „одной чрезвычайно важной области человеческого поведения, в которой словесные связи налаживаются с большим трудом, и которая поэтому особенно легко выпадает из социального контекста, утрачивает свою идеологическую оформленность, вырождается в первичное животное состояние. Эта область — сексуальное“ (2, с.89).

„Индивидуальное“ появляется для человека лишь тогда, когда „сексуальное“ изымает его из налаженного социального контекста. И до тех пор пока камень преткновения сексуальности не будет переработан им в „знак препинания“ его социального дискурса, все то индивидуальное, что приобрел он вместе с сексуальностью, будет оборачиваться в нем своей асоциальной стороной. Поэтому проблема социализации актуальна прежде всего для взрослого (или взрослеющего) человека. Ребенок оказывается асоциальным лишь постольку, поскольку в его асоциальности проявляется несоциализированный пол его родителей.

С неизбежной остротой встает проблема сексуальности в переходном возрасте, когда несоциализированная сексуальность заявляет о себе всплеском маргинального поведения. Однако наибольшую патогенную значимость сексуальность приобретает позднее, если она, по каким-либо причинам, так и остается несоциализированной, вытесненной из социального контекста в ту пору, когда она как раз призвана стать фундаментом социальности.

Именно таким патогенным характером отмечена „сплошная сексуализация семьи и всех без исключения семейных отношений“, характерная для многих современных исследований семьи. Нельзя не сказать, что произошло это под влиянием фрейдизма, который столь же далек по духу от мысли самого Фрейда, насколько и неотличим для обывателя от его слов. Тем не менее редукция семьи к партнерству и сексуальному сожительству очевидна во многих современных работах социологов.

Хотелось бы подчеркнуть, что психоанализ, представленный работами Фрейда или исследованиями Лакана, — и предстающий для нас как практика социализации (социализации пола) далек от тех околонаучных разглагольствований, которые имеют своим следствием результат прямо противоположный.

»Современный успех фрейдизма во всей Европе говорит о полном разложении официальной идеологической системы. «Житейская идеология» оказалась предоставленной самой себе, разрозненной и неоформленной. Каждая сторона жизни, каждое явление и предмет выпадает из налаженного и для каждого убедительного контекста классовых и социальных оценок. Каждая вещь как бы поворачивается к человеку своей не социальной, а своей сексуальной стороной. За каждым словом художественного или философского произведения стал сквозить голый сексуальный символ; все другие стороны и прежде всего социально-исторические оценки, заложенные в каждом слове, уже не улавливаются слухом современного европейского буржуа, они стали только обертонами основного сексуального тона«(2, с.90).

Сексуализация семьи оборачивается, во-первых, развалом института семьи и, во-вторых, серьезным ударом по социальным отношениям вообще. Несоциализированная сексуальность замыкает пару в асоциальном отношении, которое оказывается разрушительным для любых его участников: мужчина — женщина, взрослый — ребенок, взрослый — взрослый.

 


 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

  1. Бибихин  В. В.Примечания к работе З. Фрейда «Человек Моисей и монотеистическая религия».// Фрейд  З. Психоанализ. Религия. Культура.М.1992.
  2. Волошинов В.Н. (М.М. Бахтин). «Фрейдизм». М, 1993г.
  3. Выготский Л.С. «Мышление и речь».М. 1995
  4. Лакан  Ж. «Значение фаллоса»// Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда. М.1997.
  5. Фрейд З. «Остроумие и его отношение к бессознательному» // Я и Оно. Труды разных лет. Кн.2. Тбилиси, 1991.
  6. Чуковский  К. И. «От двух до пяти». М, 1962.
  7. Lacan J.» La bascule du desir«- «Le seminaire. Livre 1». Paris, 1975

Дата публикации: 2010-02-01 01:18:51