Архив

Роль аксиологического фактора в управлении репродуктивным поведением
Шестаков (фото) Константин Шестаков — старший преподаватель кафедры экономической теории и кафедры религиоведения Тюменского государственного нефтегазового университета, заведующий миссионерским отделом Тюменского благочиния Тобольско-Тюменской епархии РПЦ, председатель Тюменского областного регионального отделения Общероссийской общественной организации «За жизнь и защиту семейных ценностей».

 

 

Демографические процессы, происходящие в современном российском обществе, постепенно переходят от состояния кризиса к состоянию необратимой деградации. Не стоит легкомысленно обнадеживать себя некоторым улучшением показателей рождаемости в последние годы. Связано это с временным действием факторов демографической структуры и реализацией отложенных рождений в условиях относительной экономической стабилизации. При сохранении существующих тенденций, когда последнее многочисленное поколение восьмидесятых годов начнет выходить из фертильного возраста, мы столкнемся с новым обвалом рождаемости, а когда порога смертности достигнут поколения, замещенные поколением собственных детей едва ли наполовину, — депопуляция окажется катастрофической.

Показатели смертности, достигшие в последние десятилетия уровня африканских стран, в свою очередь, не спешат снижаться. В результате сегодня на самом высоком уровне планируется обеспечить миграционный прирост на уровне более 300 тысяч человек ежегодно [1], что ставит под угрозу сохранение социокультурной идентичности страны. Опыт западных стран показывает, что даже в условиях низкой смертности и такой же низкой рождаемости миграционное давление еще более нарастает в связи со старением населения и ростом удельного веса неработающего населения пенсионного возраста. В современных российских условиях единственной эффективной альтернативой лавинообразной миграции является существенное повышение рождаемости.

Попытки повысить уровень рождаемости в нашей стране, к сожалению, зачастую базируются на устаревших подходах. Наблюдается явный разрыв между развитием научных подходов к решению проблемы и реальными действиями. На практике, приоритетным остается социально-экономическое стимулирование рождаемости [1], хотя демографической науке уже давно известно, что материальными стимулами можно лишь приблизить планируемое (ожидаемое) число детей к желаемому. Однако показатели желаемого числа детей сегодня в России едва достигают уровня, необходимого для простого воспроизводства населения. [2]

Большинство научных исследований проблемы говорят о приоритетности социокультурного, ценностного (аксиологического) фактора в управлении процессом воспроизводства населения в целях повышения рождаемости.

Например, по мнению А. И. Антонова:

«...без изменения системы ценностей, которая сегодня у большинства населения антисемейна по своей сути, будет и дальше действовать обратная связь между показателями образа жизни и семейно-демографических процессов, т.е. любая политика материального стимулирования и пособий обречена на провал». [3]

Воздействуя на ценностные ориентации в целом, можно модифицировать репродуктивное поведение и добиться существенного и долгосрочного повышения рождаемости, поскольку инерция влияния ценностных ориентаций весьма высока.

Однако воздействие аксиологического фактора на репродуктивное поведение еще не в полной мере исследовано не только в области политики (т.е. на практике), но также и в теории. Вследствие чего конкретные научно-практические рекомендации аксиологического характера зачастую либо отсутствуют, либо весьма расплывчаты, либо, наоборот, слишком заужены. Некоторые предложения носят всего лишь умозрительный, а иногда заведомо нереализуемый в современных условиях характер.

Сторонники фамилизма (просемейной политики) говорят о необходимости укреплять, повышать ценность семьи, детей, семейного образа жизни, семейности и т.п., что в конечном счете выражается в культивировании потребности в 3—4 детях:

«Только одна цель ведет к повышению рождаемости — рост потребности семьи в детях до уровня 3—4 детей». [4]

«Повышение рождаемости возможно лишь в результате совершенно новой и долговременной демографической политики, имеющей целью возрождение семьи как социального института и потребности в трех-четырех детях». [5]

Конкретные механизмы реализации зачастую сводятся к тем же социально-экономическим мерам (доходы, налоги, кредиты), запугиванию молодежи одинокой старостью [6] или к абстрактной «пропаганде семейного образа жизни» [7, стр. 633], семейности, семьи с 3—4 детьми и т.п.

Эти меры не принесут ощутимого результата, особенно в условиях насаждения противоположных ценностей СМИ и массовой антикультурой. Понятия «полезность ребенка» или «потребность в детях» рождены тем же индивидуализмом и эгоцентризмом, против которого ратуют сторонники фамилизма.

Сложно не согласиться с А. Б. Синельниковым, утверждающим, что индивидуализм «культивируется в современном обществе, но в своих крайних формах, — которые, к сожалению, становятся все более типичными, — носит разрушительный для общества характер». [6, стр. 26] 

В то же время в противовес ценностям эгоцентризма и индивидуализма, сконцентрированных в приоритетности «жизни для себя», предлагаются все те же эгоистические ценности и потребности. Только в данной схеме «жизнь для себя» должна обязательно включать наличие 3—4 детей:«необходимо убедить людей в том, что чрезмерный индивидуализм идет во вред им самим». [6, стр. 27] 

Однако сомнительно, чтобы среднедетности можно было добиться методом кнута и пряника, т.е. угрозами одинокой старости вкупе с материальными стимулами и увещеваниями по телевидению о том, что 3—4 ребенка — это хорошо, как раз. Можно регулярно демонстрировать телесериалы, показывающие «идеальные» семьи с четырьмя детьми, постоянно проводить просемейную рекламную кампанию, создать регулярный цикл образовательных передач, разъясняющих, что если не родить 3—4 детей, то это приведет к экономическому упадку и демографической деградации и т.д.

Но возникает вопрос: а что тогда делать с пятым или шестым ребенком? Если уже есть четыре ребенка, то можно ли прибегнуть к контрацепции или убить непотребного ребенка с «отрицательной полезностью», назвав это искусственным прерыванием беременности? Ведь родители уже удовлетворили свою потребность в детях...

Подобная «компромиссная» система ценностей может логически привести к нравственной приемлемости идеи клонирования человека. Ведь потребность в детях можно будет удовлетворять, не вынашивая сына или дочь под сердцем на протяжении девяти месяцев, не «рожая детей в муках», тем более, что ребенок будет с заданными параметрами, что снизит трудности воспитательного процесса. Вообще, массовая стерилизация и клонирование — идеальный способ планирования семьи.

Говорить о запрете абортов даже среди ученых-фамилистов считается дурным тоном, хотя современная биологическая наука однозначно утверждает, что жизнь человека начинается в момент зачатия.

Например, профессиональное заключение по данному вопросу кафедры эмбриологии биологического факультета МГУ утверждает:

«С точки зрения современной биологии (генетики и эмбриологии), жизнь человека как биологического индивидуума начинается с момента слияния ядер мужской и женской половых клеток и образования единого ядра, содержащего неповторимый генетический материал. На всем протяжении внутриутробного развития новый человеческий организм не может считаться частью тела матери. Его нельзя уподобить органу или части органа материнского организма. Поэтому очевидно, что аборт на любом сроке беременности является намеренным прекращением жизни человека как биологического индивидуума». [8, стр. 7] 

О каких «ценностях семейного образа жизни» можно говорить, брезгливо отворачиваясь от чудовищной проблемы массовой бойни невинных детей?! Ведь уже на 18 день(!) внутриутробной жизни у малыша начинает биться сердце, на шестой неделе — регистрируется деятельность головного мозга, а бессмертная душа, согласно учению Церкви, творится в момент зачатия. Общество, считающее детоубийство нравственно приемлемым, никогда не сможет выработать «потребность в 3—4 детях», поскольку рождение и воспитание детей всегда было самопожертвованием родителей ради детей, самоотречением, в основании которого не потребность, а Любовь, не вписывающаяся в пирамиду потребностей Маслоу.

Необходимо менять ценностную парадигму, уходить от индивидуализма, эгоцентризма, желания «взять от жизни все», а не пытаться встраивать демографически приоритетные на данном этапе ценности в господствующую сегодня гибельную парадигму ценностей.

Камнем преткновения в понимании механизмов аксиологического воздействия на рождаемость являются стереотипы традиционного социально-экономического подхода в отношении эволюции демографических процессов. Эти стереотипы, свойственные как парадигме модернизации (А. Г. Вишневский и др.), так и фамилизму (А. И. Антонов и др.), являются скорее атавизмами, противоречащими основному направлению научной мысли. Прояснив роль аксиологического фактора в формировании репродуктивного поведения в истории, мы сможем адекватно использовать его в современной ситуации для эффективного решения демографических задач.

Теория демографического перехода, до сих пор воспринимаемая многими как аксиома, практически полностью игнорирует аксиологический фактор воздействия на репродуктивное поведение, сводя все к социально-экономической полезности детей в духе марксизма-ленинизма. Что не удивительно, поскольку ее создатель Л. Рабинович исходил из тезиса К. Маркса о том, что каждому способу производства присущи свои особенные законы населения. [9, стр. 187]

К сожалению, многие современные демографы также убеждены, что «главной причиной уменьшения рождаемости стало постепенное изменение, а затем и отмирание экономической составляющей потребности в детях, или экономической мотивации деторождения». [10, стр. 123—124].

В учебниках по демографии можно встретить следующие утверждения:

«Дети имели значение для родителей как работники, помощники в хозяйстве, его наследники, воины-защитники хозяйства. Большое число детей способствовало благосостоянию семьи (рода, племени), росту авторитета родителей в общине...

После промышленной революции XVIII в., по мере развития индустриальной цивилизации, все вышеназванные роли постепенно переходят от семьи к другим социальным институтам. Происходит поляризация семейных и внесемейных интересов и способов жизнеобеспечения. Постепенно полезность детей для родителей снижается до 1—2. Это тот оптимум, который позволяет родителям сочетать удовлетворение потребности в родительстве с удовлетворением других потребностей (в труде с целью заработка, в социальном продвижении, в отдыхе и т.п., все в основном — вне семьи).

Дети постепенно теряют свою экономическую полезность и начинают удовлетворять в основном лишь эмоциональные потребности родителей, для чего в большинстве случаев, очевидно, достаточно именно 1—2 детей». [9, стр. 187, 190].

Действительно, «потребность в детях» существовала, но являлась ли она определяющей? Ведь рождение детей может быть вызвано и другими причинами. Скорее всего, здесь имеет место экстраполяция нынешнего мировоззрения, ценностей и мотиваций назад по временной шкале. То есть процитированное выше предположение справедливо для современного человека (как носителя современных ценностей), перенесенного в прошлое.

Необходимо пересмотреть отношение к понятию «потребности в детях» как к «локомотиву» — главному фактору, определяющему репродуктивное поведение. Репродуктивное поведение зависит от ценностей, принятых в обществе норм детности, потребностей и субъективного восприятия обстоятельств (ситуаций образа жизни, воспринимаемых через систему диспозиций [7, стр. 365]).

В традиционной схеме ценности забыты или размыты в «системе диспозиций», социальных мотивах потребности в детях и понятии репродуктивных норм. Иногда само понятие ценности как принципа или идеи подменяется важностью, значимостью (детей, семьи) или «потребностью высокого уровня» в уважении, любви, самореализации и пр. 

В традиционной схеме ценности всегда действуют опосредованно, их влияние второстепенно. Действительно, ценности как некие преходящие социокультурные, репродуктивные нормы могут занимать именно такое положение в системе репродуктивного поведения. Однако общекультурные ценности как неизменные абсолютные «принципы, идеалы, понятия добра и зла» [11, стр. 388] имеют непосредственное и зачастую определяющее влияние на жизнь человека, в частности на репродуктивное поведение.

В рамках традиционного подхода упоминаются аксиологические факторы воздействия на репродуктивное поведение, связанные с религией, этикой, культурой, но только как подчиненные социально-экономическим факторам, неизбежно уступающие им при прямом столкновении или противоположной направленности воздействия.

Приведем одну из типичных трактовок:

«Чтобы выжить, общества вырабатывали в течение тысячелетий социальные нормы, поощрявшие максимально высокую рождаемость. Эти нормы действовали прямо и косвенно в форме законов, религиозных предписаний, народных обычаев и традиций». [9, стр. 185]

Иногда можно столкнуться с воззрением на религию как «прислужницу» экономической целесообразности:

«Церковные законы о браках и разводах в различных религиях несут на себе требования экономики определенных эпох. И пока между ними и современной экономикой не существует существенных противоречий, они дополняют действие экономического фактора. Зачастую они еще сохраняют свое влияние в качестве идеологической традиции, но с течением времени требуют доработки и приспособления к новым условиям. Так произошло со сменой разных форм брака. В менее ясной форме — и в области деторождения». [10, стр. 196—197]

В данном случае мы наблюдаем откровенное невежество в области религиоведения. Действительно, некоторые религии пошли по указанному выше пути, но далеко не все. Сегодня все чаще приходится слышать о «евроисламе» или «евроиудаизме», подходящих для современного модернизированного человека. Однако подобные утверждения неприменимы в отношении православия или традиционного ислама, господствующего на Ближнем Востоке. Именно под влиянием религии аборты полностью запрещены в Ирландии и на Мальте, а в 119 странах (среди стран Южной Америки, Африки, Ближнего Востока, Индонезия и др.) аборты разрешены только при угрозе жизни или здоровью матери. [12]

В фамилистическом учебнике «Социология семьи» также достаточно последовательно излагается концепция исторической подчиненности аксиологических факторов социально-экономическим:

«В ходе развития человеческого общества невозможность непосредственного воздействия на высокую смертность вызвала запрет на непосредственное вмешательство в репродуктивные события, предшествующие родам (хотя средства предупреждения и прерывания беременности были известны издревле). В процессе исторического развития и усложнения социальной организации запрет на контрацепцию оставался в силе из-за высокой смертности. В связи с запретом на сексуальные отношения в зависимости от сезонного цикла хозяйственных работ (производственные табу) из календарного года выпадала значительная часть времени, что делало излишним какое бы то ни было предупреждение и прерывание беременности». [7 стр. 158]

Из вышесказанного можно сделать вывод, что, например, большинство женщин в Российской империи не совершали аборты и не пользовались контрацептивами, потому что это было экономически нецелесообразно. Конечно, не все так примитивно. Подразумевается следующий механизм: общество вырабатывает определенные традиции исходя из социально-экономической или демографической целесообразности, а индивид действует в соответствии с традициями, не подозревая о целесообразности.

«Переход от многодетности к малодетности связан в большой мере с переоценкой ценностей, с изменением жизненных установок и этической системы, господствующей среди населения». [10, стр. 124]

Получается, общество вырабатывает некие табу, которые позволяют бороться с высокой смертностью. Даже религиозные посты (на самом деле сезонный цикл хозяйственных работ здесь ни при чем), подразумевающие «запрет на сексуальные отношения», якобы существовали ввиду социально-экономической целесообразности. Можно предположить, что подобные «научные утверждения» могли бы оскорбить наших предков. Впрочем, этот взгляд не оригинален для советской атеистической науки, связывающей, например, Успенский пост, продолжающийся с 14 по 28 августа, с уборкой урожая, а июньский Петров пост с посевной. Остается загадкой, почему самый строгий Великий пост, подразумевающий отказ даже от рыбной пищи приходится на весну, то есть период авитаминоза. М. В. Ломоносов даже предлагал в связи с этим перенести Великий пост на более подходящее время. [13]

Далее в цитируемом учебнике читаем:

«Рождение большого количества детей постепенно теряет свое экономическое значение. Удлинение периода социализации детей и изменение социальной роли ребенка усиливают экономическую зависимость детей от родителей и ослабляют репродуктивную мотивацию, прежде всего экономические и социальные мотивы многодетности.

Спонтанному ослаблению норм многодетности, редуцированию их до ее нижней границы (5 детей) и ниже содействует постепенное уменьшение детской смертности, сближающее число рожденных детей с числом доживающих до совершеннолетия. Последнее обстоятельство окончательно разрушает запрет на вмешательство в репродуктивный цикл. (?! — К. Ш.) Улучшение санитарно-гигиенических условий жизни, успехи медицины и здравоохранения укрепляют здоровье личности, удлиняют срок жизни и непосредственно воздействуют на уменьшение смертности. А это означает, что самосохранение населения в условиях контроля над смертностью непосредственно зависит от сокращения смертности и не нуждается в какой-либо подстраховке через высокую рождаемость.

Тем самым многодетность потеряла свою главную опору, а рождение детей, функционально никак не связанное с физическим самосохранением Я, теперь могло сокращаться беспредельно, точнее — до бездетности... Снятие запрета с применения контрацепции и абортов привело к дальнейшей переоценке ценностей, к углублению диссонанса между всеми элементами в прошлом сбалансированной системы социального поощрения высокой рождаемости». [7, стр. 174—175]

Обращает на себя внимание утверждение, согласно которому отмена табу на контрацепцию и аборты ведет к переоценке ценностей, а не наоборот. Можно предположить, что в данном случае перепутаны причина и следствие, что обнажает непонимание сути влияния аксиологического фактора на репродуктивное поведение.

Конечно такие социальные явления как, например, отмена запрета на аборт закрепляют, усугубляют изменение ценностных ориентаций в обществе, но не инициируют их. Иначе говоря, если, например, в обществе «назрела» легализация абортов, совершается множество криминальных абортов, то законодательная отмена «табу» закрепит уже совершившийся нравственный переворот. Однако если разрешить делать аборты тем, кто считает детоубийство совершенно нравственно недопустимым, то это не приведет к росту уровня абортов, даже в условиях сверхнизкой смертности и материального благополучия.

Как мы видим из цитируемого отрывка, ценности вовсе не забыты, но поставлены в жесткую зависимость, подчиненность социально-экономическим или демографическим факторам. Главной опорой многодетности объявлена ни религия, ни культура, ни мировоззрение или нравственные ценности, а высокая смертность и необходимость ее преодоления. Так что же, у нас опять «бытие определяет сознание»?

Западные демографы, специализирующиеся на проблеме снижения рождаемости, зачастую придерживаются иных воззрений:

«Д. Колдуэлл еще в 60-е гг. обращал внимание на то, что изменение систем ценностей влияет на сокращение рождаемости больше, чем экономические обстоятельства. Смена семейной экономики рыночно-индустриальным капитализмом, разумеется, важна, но семейная пирамида связей, „семейная мораль“ способна противостоять развалу личных установок к рождаемости лишь благодаря поддержке религии. Однако, усиление европейского эгалитаризма — продукта Французской революции — открыло путь гендерному феминизму и гендерному конструированию социума...» [14]

Известный демограф-традиционалист А. Карлсон, делает следующий вывод:

«Действительная проблема, стоящая как за „вторым“, так и за „первым“ демографическим „переходом“ была религиозной: она сводилась к соперничеству веры, которая приветствовала детей, и светским секуляризмом, который их не хотел. Это объясняет, почему „кампания популяционного контроля“ до сих пор продолжается, хотя давно добилась своей исходной цели — нулевого прироста. По-видимому, для тех, кто отстаивает новый социальный строй жизни, даже в мире со стабильным населением — слишком много детей». [14]

По мнению демографов Д. Клеленда и К. Уилсона,

«ослабление религии является самым главным фактором упадка рождаемости». [14]

Р. Лестеге утверждает, что:

«...в нынешних изменениях структур семьи и в упадке рождаемости нет ничего нового: это продолжение отхода западной идеационной системы от христианских ценностей альтруизма и ответственности в сторону воинственного „светского индивидуализма“. Подобная секуляризация, уменьшение приверженности к религии и есть причина падения рождаемости». [14]

Постараемся выяснить, где же коренится методологическая погрешность выявления причин изменения репродуктивного поведения и снижения уровня рождаемости традиционного «социально-экономического» подхода, представленного в различных вариантах.

В процессе «демографического перехода» мы наблюдаем несколько тесно коррелирующих между собой с определенным временным лагом количественных и качественных показателей:

  1. прогресс: развитие науки и техники, в т.ч. медицины, экономики; как следствие — улучшение материальных условий жизни и снижение смертности, повышение уровня образованности общества, индустриализация и урбанизация;
  2. модернизация ценностей: секуляризация (снижение религиозности общества), распространение индивидуализма и эгоцентризма, отказ от традиционных нравственных ценностей; соответствующее изменение традиций, образа жизни, культуры и т.д.;
  3. изменение (модификация) репродуктивного поведения в сторону снижения уровня рождаемости.

Очевидно, наряду с прогрессом и модернизацией ценностей, с некоторым временным лагом изменяется репродуктивное поведение и снижается уровень рождаемости. Чем это обусловлено в первую очередь? Научно-техническим и социальным прогрессом или изменением ценностей?

Традиционно делается вывод, что прогресс обуславливает и изменение ценностей, и изменение репродуктивного поведения. Данное предположение воспринимается как аксиома. В воздействии на репродуктивное поведение модернизации ценностей отводится (если отводится вообще) второстепенная и вспомогательная роль. Скорее, модернизация ценностей (рис. 1.) выступает следствием изменения репродуктивного поведения, напрямую обусловленного прогрессом: «Снятие запрета с применения контрацепции и абортов привело к дальнейшей переоценке ценностей». [7, стр. 174—175]

Рисунок 1

Рисунок 1 — Взаимосвязь прогресса, модернизации ценностей и модификации репродуктивного поведения в теории демографического перехода.

Относительно воздействия на репродуктивное поведение прогресс проявляется главным образом в росте материального благосостояния, улучшении медицинского обслуживания, повышении уровня образованности общества. Считается, что с ростом благосостояния семьи, с повышением ее социального статуса и образованности будет с необходимостью меняться и репродуктивное поведение. Особое значение придается снижению смертности.

Таким образом, прогресс в традиционной схеме является ключевым фактором модификации репродуктивного поведения. Поскольку прогресс кажется неизбежным, его нельзя отменить, то так или иначе приходится смиряться с модифицированным репродуктивным поведением и все попытки воздействия на ценности заведомо бесперспективны.

В то же время именно к этому (к воздействию на ценности) призывают сегодня сторонники фамилизма, интуитивно подразумевая иную, более существенную роль ценностей в управлении репродуктивным поведением. Отвергая ценностный фактор в прошлом, о современной ситуации говорится очевидное: для повышения рождаемости надо воздействовать на культуру и ценности общества.

Именно ввиду данного парадокса противоречия в представлении о демографическом прошлом восприятию современной демографической ситуации, предлагаемые сегодня способы и механизмы управления репродуктивным поведением имеют расплывчатые очертания. Все сводится к необходимости повышения «ценности семьи и детей», «семейного образа жизни», «укрепления института и статуса семьи» и т.п. Профессионализм и беспристрастность научных исследований подсказывают правильное направление, но не более того.

На самом деле, прогресс и модернизация ценностей происходят параллельно друг с другом и находятся в сложной взаимозависимости. На репродуктивное поведение воздействует, прежде всего, модернизация ценностей, а не прогресс (рис. 2).

Рисунок 2

Рисунок 2 — Реальная взаимосвязь прогресса, модернизации ценностей и модификации репродуктивного поведения.

Если говорить о воздействии на репродуктивное поведение прогресса как такового, то это воздействие всегда опосредованно модернизацией ценностей как основным и необходимым условием изменения репродуктивного поведения. Иначе говоря, прогресс может способствовать модернизации ценностей, что, в свою очередь, модифицирует репродуктивное поведение.

Без модернизации ценностей никакой прогресс не в состоянии существенно модифицировать репродуктивное поведение (табл. 1.). В то же время, модернизация ценностей вне зависимости от прогресса — есть он или его нет — с необходимостью вызывает изменение репродуктивного поведения.

Таблица 1 — Данные по странам с высоким уровнем прогресса, но традиционными ценностями в сравнении с Россией и Европейским Союзом. [15]

Страна ВНД на душу населения
(по ППС, USD, 2006)
Расходы на образование
(% консолидированного бюджета, 2005)
Смертность
(2005, ‰)
Рождаемость
(2005, ‰)
Кувейт 48310  12,7  19 
ОАЭ 31190  27,4  16 
Саудовская Аравия 22300  27,6  27 
Ирландия 34730  13,1  15 
Россия 12740  12,3  16  10 
страны ЕС, с валютой евро 31181  11,1  10 

В приведенных арабских странах с устоявшимися жесткими религиозными традициям, а также в консервативной и религиозной Ирландии прогресс не вызвал модернизацию ценностей. Таблица 1 наглядно подтверждает тезис о том, что ни образование, ни материальное благополучие, ни низкая смертность, являясь проявлениями прогресса, сами по себе без модернизации ценностей не могут изменить репродуктивное поведение в сторону снижения рождаемости. Остается добавить, что данные, приведенные в таблице достаточно стабильны в последние десятилетия, чтобы говорить о реализации лагового эффекта. В дальнейшем вряд ли приходится ожидать резкого спада рождаемости в приведенных странах.

На основании приведенных данных можно предположить, что при сохранении религиозности населения (не только поверхностной, но определяющей поведение личности) и отсутствии модернизации ценностей прогресс никак не сказывается на репродуктивном поведении. Что и наблюдалось в Российской империи до революции: экономический прогресс шел рекордными темпами, однако репродуктивное поведение не менялось при сохранении глубокой религиозности населения.

Однако не будем забывать о сложной взаимосвязи прогресса и ценностных ориентаций общества. Прогресс явно стимулирует модернизацию ценностей, которая собственно и назрела в предреволюционный период, стимулировав, в свою очередь, революцию политическую и ценностную. Однако прогресс сам по себе без революции ценностей ни коим образом не сказывался на репродуктивном поведении.

Данный вывод подтверждается социологическим исследованием «Религия, семья, дети», проведенным кафедрой социологии семьи социологического факультета МГУ. К сожалению, интерпретация результатов исследования, опубликованная в статье А. Б. Синельникова «Семейная жизнь и религиозность» [16] искажает общую картину и окончательные итоги самого исследования.

Основная методологическая ошибка состоит в выделении категории христиан «религиозных, но не слишком», поведение которых совершенно не отличается от поведения нерелигиозных респондентов. А также в осреднении показателей данной категории с показателями «весьма религиозных христиан», поведение которых реально определяется их верой. Иначе говоря, «весьма религиозные христиане» являются христианами не только на словах. Выделенные показатели последних «зашкаливают» по всем демографическим параметрам, а осредненные мало отличаются от показателей «нерелигиозных».

Кроме того, выявляя влияние религиозности на репродуктивное поведение, некорректно спрашивать у верующих о сделанных абортах за всю жизнь, поскольку обращение к вере в бывшей атеистической стране у многих происходит во взрослом состоянии, зачастую уже за порогом фертильности. В данном случае было бы корректно спрашивать об абортах после воцерковления (реального обращения к вере), учитывая возраст респондентов. Очищенные от этих погрешностей результаты исследования однозначно свидетельствуют о значимости аксиологического фактора, в данном случае — о влиянии религиозности на репродуктивное поведение.

В дореволюционной России, большинство населения было «весьма религиозным». Рожали в среднем 5—7 детей не потому, что существовала потребность в неограниченном количестве детей, и даже не потому что многодетность была некой ценностью, а потому что рождение детей было естественным следствием супружеской жизни. Жизни по заповедям Божьим, причем не из рабского страха, но по любви к Богу, исходя из нравственного императива. Нравственный или аксиологический императив нельзя запихнуть в прокрустово ложе социально-экономической целесообразности, он определяется не рационализмом, не эгоистической потребностью, а «принципами, идеалами, понятиями добра и зла» [11, стр. 388], что и составляет природу ценностей.

Иначе говоря, в дореволюционной России люди жили в рамках иной аксиологической парадигмы, которая основывалась на заповедях любви к Богу и ближнему. Любая деятельность, в том числе деторождение, воспринималась не как самореализация или удовлетворение потребностей (по Маслоу и Карнеги), а как служение Богу, царю (Отечеству) и ближнему (обществу). То, что сейчас стало исключением, тогда было нормальным, естественным и даже не вменялось в подвиг. Конечно, существовали и иные ценностные ориентации (господствующие сегодня), но в то время они носили девиантный и маргинальный характер.

В семейном поведении господствовали традиционные семейные ценности, о возрождении которых мы должны говорить сегодня. Данные ценности можно конкретизировать: это целомудрие, воздержание до брака, супружеская верность, безусловная ценность человеческой жизни с момента зачатия, недопустимость вмешательства в репродуктивный цикл, почтение родителей и старших, дифференцированность гендерных функций, культура супружеских отношений и др. В расширенном смысле сюда можно также отнести трудолюбие, скромность, ответственность, бескорыстие, жертвенность и любовь как основание всякой добродетели.

Именно эти ценности, а не «потребность в детях» или обстоятельства оказывали доминирующее влияние на репродуктивное поведение.

В традиционной русской православной культуре отсутствовала как таковая «ценность семьи». Семейный и аскетически-монашеский образ жизни, предполагающий отказ от возможности заключения брака и абсолютное воздержание рассматривались как две единственно возможные альтернативы жизненного пути человека. Причем второй путь всегда считался выше первого, однако и намного труднее его. Ценность семейного образа жизни естественно складывалась или вытекала из неготовности взять на себя подвиг монашеского воздержания, недопустимости блудного (т.е. внесемейного) сожительства, а также склонности личности к семейному образу жизни.

После заключения брака муж и жена вступали в супружеские отношения, влекущие при наличии репродуктивного здоровья зачатие ребенка, поскольку противозачаточные средства и методы (за исключением воздержания) также нравственно недопустимы. В репродуктивном процессе современная наука игнорирует Бога, Творца новой жизни, но именно Бог воспринимался здесь как основное действующее лицо. (Замечу, что вне зависимости от собственных религиозных убеждений современный ученый должен учитывать и адекватно воспринимать веру тех поколений людей, чье репродуктивное поведение он анализирует.) Итак, Бог воспринимается верующими людьми как основное действующее лицо в рождении нового человека.

Именно поэтому недопустима контрацепция — вмешательство в замысел Творца. Даже ритмический метод контрацепции неприемлем: он являет собой попытку «перехитрить» Бога, не говоря о химикатах, таблетках и т.п. Единственным способом не допустить зачатие было воздержание от супружеских отношений. Которое было вполне естественным и в браке: воздержание полагалось в постные дни (четыре многодневных поста, каждая среда и пятница), а также по воскресениям, Великим праздникам, во время беременности, в период лактации и дни очищения.

Если происходило зачатие, то (при отсутствии выкидыша или смерти матери до родов) происходило рождение. Естественно, аборт был нравственно неприемлем. Данный репродуктивный цикл приводил в среднем к показателю 5—7 детей на одну женщину, точнее семью, поскольку матерей-одиночек практически не было.

Таким образом, в системе традиционных семейных ценностей многодетность является не самоцелью, а естественным следствием благочестивой семейной жизни. Многодетность поощряется, в то же время не осуждается среднедетность и малодетность, если «Богом не дано». Даже бездетность не осуждается в данном случае, хотя такое положение вещей требует от бездетной или малодетной семейной пары или усыновления детей, или усердия в другом служении Богу и людям (например, в благотворительности), а не жизни «для себя». Тем не менее, естественный семейный образ жизни даже при соблюдении всех правил воздержания в браке предполагает многодетность.

Напрасно современные ученые-фамилисты, вплотную подошедшие к аксиологической основе демографической катастрофы, открещиваются от «рождаемости по принципу „сколько Бог даст“». [6, стр. 27] 

Не высокая смертность и не фатализм были его основой, а нравственный императив, ценности — абсолютные принципы, идеалы, понятия добра и зла, от которых иногда отходят, но сами они не меняются.

Современные люди действительно рожают исходя из потребности в детях. Однако эта потребность имеет свой естественный диапазон: от 0 до 2 детей. «Это тот оптимум, который позволяет родителям сочетать удовлетворение потребности в родительстве с удовлетворением других потребностей». [9, стр. 187, 190]

Дальше — самоотречение. Ни одна многодетная семья даже сегодня не скажет, что в четвертом, пятом или шестом ребенке у них была потребность. Скорее скажут: раз дал Бог ребенка (наступила беременность), то и «возникла потребность» его родить. Перефразируя детоубийственный слоган «планировщиков семьи» («Ребенок должен быть желанным») можно сказать: зачатый ребенок должен стать желанным. Любовь как наивысшая ценность всё покрывает и побеждает.

Поэтому нельзя экстраполировать поведение и ценности современного человека с модернизированными, точнее искаженными ценностями ни в прошлое, ни в будущее.

Мы не должны капитулировать перед губительной парадигмой ценностей, встраиваясь в нее. Мы должны формировать ценности, т.е. возрождать утраченные ценности, основанные на Любви, без которых человек теряет не только образ Божий, ни и человеческое достоинство.


Итак, выявив непосредственное и определяющее влияние аксиологического фактора на репродуктивное поведение, попытаемся сформулировать конкретные предложения аксиологического характера по повышению рождаемости в современных российских условиях. Здесь, так или иначе, необходимо говорить о формировании ценностей в обществе.

Формирование ценностей — задача одновременно и фундаментальная, и наиболее сложная, и наиболее значимая. Но этот вызов является неизбежным: иного пути у нас нет, это понимают большинство ответственных демографов-фамилистов (в отличие от сторонников «парадигмы модернизации»). Утверждение традиционных семейных ценностей в обществе обеспечит существенное, уверенное и долгосрочное повышение рождаемости непосредственно, вне зависимости от «потребности в детях».

В рамках данной статьи представляется возможным лишь кратко обозначить основные направления воздействия.


Первое.
Основное позитивное аксиологическое воздействие должно заключаться в возрождении вышеназванных традиционных нравственных и семейных ценностей. Наиболее эффективно эту работу можно проводить в средних и высших учебных заведениях, например, в рамках предмета «Духовно-нравственная культура» или «Этика и психология семейной жизни». Американский опыт (программа TITLE V) говорит об эффективности подобных действий.

С помощью социальной рекламы, СМИ, кинематографа и т.д. необходимо культивировать традиционные ценности, создавать атмосферу общественной нетерпимости к распущенности, разврату, индивидуализму, социальному иждивенчеству, выраженному, в частности, в бездетности и малодетности. При этом следует создавать не исключительно положительные образы семьи с 3—4 детьми, а образы жертвенной и бескорыстной любви, в частности, к детям, как, например, это было сделано в прекрасном советском фильме «Однажды двадцать лет спустя».


Второе.
Сегодня в России требуется введение нравственной цензуры в рекламе, СМИ, театре и кинематографе. По крайней мере, на уровне европейских стран и США, где развратные телеканалы закрыты кодом доступа, соответствующие журналы продаются в непроницаемой черной упаковке, а за растление детей грозят (не только теоретически) приличные сроки лишения свободы.

Развращение детей и молодежи является наиболее эффективным аксиологическим способом отрицательного воздействия на уровень рождаемости.

Механизм данного воздействия достаточно прост: рождение и воспитание детей объективно препятствуют удовлетворению потребности в «безопасном сексе» без отягощающих последствий. Не говоря о медицинских и психологических последствиях «свободной любви», также не способствующих репродуктивному здоровью. В широком смысле, сексуальная распущенность является неотъемлемой частью эгоцентризма, т.е. «жизни для себя», что не способствует чадородию, которое всегда сопряжено с жертвенностью.

Особое внимание надо обратить на недопустимость так называемого «полового просвещения» в школах и других учебных заведениях.

На практике, под маской «просвещения» скрывается растление детей, выгодное только производителям контрацепции и геополитическим противникам нашей страны, с удовлетворением подсчитывающим рекордные темпы вымирания нашего народа, стремящегося «взять от жизни все», при этом «безопасно» и не обременяя себя лишними проблемами, например детьми.

Типичным примером «полового просвещения» является нашумевшая в Екатеринбурге программа «Холис». Один из семинаров программы для школьников предлагалось проводить следующим образом. Дети играют в вечеринку. При этом один из участников болен СПИДом. Все дети вытягивают жребий, и один из них узнает, что именно он инфицирован, другие не знают, кто именно. По условиям вечеринки, каждый ребенок должен вступить в три половых контакта, четвертый — по желанию. При этом контакты могут быть однополыми и групповыми. Половой контакт изображается рукопожатием. Если в контакт вступает инфицированный, то он должен незаметно почесать руку партнеру. Последний, почувствовав, что он заразился, должен при следующем контакте также почесать руку интимному партнеру. В конце семинара инструктор подсчитывает число зараженных: их оказывается довольно много. После чего делается незабываемый вывод: надо пользоваться презервативом! Особо цинично звучит замечание инструктора, что четвертый раз вступать в контакт было вовсе необязательно: можно ограничиться и тремя. О том, что, может быть, и не стоит посещать подобные вечеринки, «просветители» говорить не предполагают [17].

Здесь комментарии излишни. Добавим только то, что программа «Холис» настойчиво навязывалась властями Екатеринбурга всем школам города. Только благодаря отчаянной двухгодичной борьбе общественности города, поднятой по инициативе Екатеринбургской епархии Русской Православной Церкви, удалось предотвратить это преступление.

Профессиональные, неангажированные контрацептивными фирмами психологические исследования ставят «секспросвету» однозначный диагноз:

«Активное половое просвещение бихевиористского толка, направленное не на помощь в становлении психологического пола и адекватной полоролевой позиции ребенка, а на дезориентацию в его половой идентичности и на формирование инверсионной модели половой социализации, внесупружеских и антиродительских установок, приводят к сексуализации детского сознания и общей деморализации культуры детства и как следствие — к чудовищному росту растления несовершеннолетних». [18, стр. 119]

«Половое просвещение» дает обратный аксиологический эффект: скрытая пропаганда «свободной любви» и антисемейных ценностей приводит к резкому снижению рождаемости. Вообще, тема сугубого нравственного, психологического, медицинского, демографического вреда, наносимого «половым просвещением», требует специального исследования.

Еще один поучительный пример отрицательного аксиологического воздействия дает документ под названием «Генеральный план „Ост“», принятый в 1942 г. в Берлине и утверждающий помимо прочего стратегию «демографической войны»:

«Для того чтобы избежать в восточных областях нежелательного для нас увеличения численности населения, настоятельно необходимо избегать на Востоке всех мер, которые мы применяли для увеличения рождаемости в Империи. В этих областях мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т. п., мы должны постоянно внушать населению мысль о том, что вредно иметь много детей. Нужно показывать, каких больших средств стоит воспитание детей и что можно было бы приобрести на эти средства. Нужно говорить о большой опасности для здоровья женщины, которой она подвергается, рожая детей, и т.п. Наряду с этим должна быть развернута широчайшая пропаганда противозачаточных средств. Необходимо наладить широкое производство этих средств. Распространение этих средств и аборты ни в коей мере не должны ограничиваться... Следует пропагандировать также добровольную стерилизацию. Для нас важно ослабить русский народ в такой степени, чтобы он не был больше в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе». [19]

Следует обратить внимание, какую важность Гитлер уделял аксиологическим методам воздействия. По принципу «от противного» можно формулировать соответствующие предложения по повышению уровня рождаемости.


Третье.
Пора прекратить дискуссии о необходимости факультативного преподавания «Основ православной культуры».

Один из путей формирования необходимых ценностей лежит в области возрождения веры и традиционной православной культуры. Этот путь наиболее прямой, естественный, но и трудный, поскольку обретение веры, тем более веры нелицемерной — вопрос всей жизни человека, и обретение это может быть только осознанным и добровольным. Насаждать веру невозможно, но и препятствовать ее распространению, хотя бы с демографической точки зрения, нецелесообразно и вредно.

Многие люди, особенно дети, подростки и молодежь, никогда ничего не слышали ни о заповеди «не прелюбодействуй», ни о целомудрии, ни о выстраданном счастье многодетной семьи, ни о том, что ребенок в утробе матери — это уже человек. Потенциально, многие молодые люди готовы принять традиционные для русской культуры ценности, но они просто их не знают!

Современная молодежь подвергается безальтернативному навязыванию антисемейных ценностей эгоцентризма, гедонизма, разврата и вседозволенности со стороны СМИ, желтой прессы, беллетристики и т.д. Но человеку необходимо по крайней мере предоставить выбор, т.е. показать ему и другие ценности.

Государству необходимо признать, что введение культурологического предмета «Основы православной культуры» в школах является не «пропагандой православия», а знакомством с той культурой, с теми ценностями бытия, которыми руководствовались наши предки на протяжении веков, на основе которых было создано наше государство, великое не только территорией и военной силой, но, прежде всего, своей духовностью, образованием, наукой и культурой. Ценностями, которые позволили народу выжить, сохранить свою самобытность и приумножиться до 129 млн. (по первой всероссийской переписи населения 1897 г.), несмотря на тяжелейшие климатические, исторические и геополитические условия.

Получив эти знания, молодой человек сможет сделать свой выбор. По крайней мере, он поймет, что культ насилия и разврата — это не единственная, безальтернативная система ценностей.

Неужели произойдет трагедия, если детям расскажут, например, о воспитании детей в семье Николая Второго или о том, почему Церковь считает аборт детоубийством? Неужели повредятся наши школьники, если они узнают о том, что такое целомудрие и чему учит заповедь «не прелюбодействуй»?

В отличие от умозрительных искусственных ценностей, традиционные ценности православной культуры могут быть усвоены даже сегодня, поскольку они закреплены (не до конца выхолощены) в мировоззрении, истории, языке, русской литературе и искусстве, в целом в русской культуре, которую пусть в урезанном и искаженном виде, но все-таки преподавали и преподают в школах. Достаточно вспомнить Татьяну Ларину и героев Достоевского, зайти в Третьяковскую галерею или Русский музей.

Тем не менее, данное предложение особенно часто вызывает противоречие и вопросы, связанные с непониманием различия культурологического и культового аспектов религии. Культовый аспект связан с религиозной богослужебной практикой, направленной на взаимодействие с Богом и нематериальным миром, бытие которого воспринимается посредством осознанной веры. Культурологический аспект религии направлен на взаимодействие с материальным миром, на решение социокультурных задач, стоящих перед обществом и государством. В данном контексте церковь представляет собой общественный институт, отражающий мнение и мировоззрение миллионов верующих людей как воцерковленных, так и невоцерковленных.

Не будем забывать о том, что православие является традиционной культурообразующей религией на всей территории России, об «особой роли православия в истории России, в становлении и развитии ее духовности и культуры» сказано в преамбуле Федерального Закона РФ «О свободе совести и о религиозных объединениях». [20]

Итак, возрождение традиционной православной культуры — это естественный, необходимый, но в то же время наиболее сложный, длительный и деликатный процесс, направленный на возрождение традиционных семейных ценностей и улучшение демографической ситуации в стране. При этом надо отметить, что «побочными эффектами» воцерковления населения являются снижение пьянства и наркомании, насилия и преступности и т.п., что также благоприятствует российской демографии.


Четвертое направление,
которое уже было четко сформулировано учеными-фамилистами, является скорее психологическим. Необходимо выработать эффективную систему и создать условия для семейного (домашнего) образования, а также перейти в государственных школах к раздельному образованию мальчиков и девочек. Поскольку в смешанных классах вследствие опережающего развития девочек на 2—3 года возникает риск инфантилизации будущих мужчин.


Пятое.
Необходимо законодательно защитить право на жизнь детей в лоне матери с момента зачатия, т.е. с момента возникновения человеческой жизни согласно представлениям и современной науки, и религии. Несмотря на то, что в большинстве стран мира аборты разрешены только при угрозе жизни или здоровью матери [12], это предложение вызывает наибольшее сопротивление общества, стремящегося «взять от жизни все», даже ценою жизни собственных детей.

Главным аргументом защитников абортов является угроза резкого увеличения криминальных абортов и сомнительная статистика «чудовищного роста смертности» от них. Соглашаясь с тем, что аборт — это убийство, защитники абортов предлагают врачам выступать в роли профессиональных киллеров, радея о безопасности «заказчика». Если так, то пусть обыкновенные заказные убийства (во избежание случайных жертв) будет осуществлять милиция, вызывая по повестке «заказанного» авторитета, причем за счет государства, т.е. налогоплательщиков, а заказчику вместо срока будем выписывать больничный лист.

Несмотря на то, что запрет абортов является правовой мерой, в основе его лежит аксиологический фактор, т.е. нравственный императив, парадигма ценностей.

Естественно, данная мера должна сопровождаться соответствующей просветительской работой, социальной поддержкой беременных женщин и, прежде всего, прямым аксиологическим воздействием — созданием в обществе нравственной нетерпимости к детоубийству, а также формированием уважения к жизни человека, даже самого маленького и беззащитного.

В сочетании с эффективной просемейной социально-экономической политикой предлагаемые меры аксиологического характера не только помогут существенно повысить уровень рождаемости, но и заложат фундамент уверенного демографического процветания нашей страны.

 



1. Указ Президента РФ от 09.10.2007 № 1351 «Об утверждении концепции демографической политики Российской Федерации на период до 2025 года».

2. Антонов А. И. Демографическое будущее России: депопуляция навсегда? // Социс. 1999. № 3. С. 80—87.

3. Антонов А. И. Почему нельзя надеяться, что рождаемость повысится, когда в брак начнут вступать сегодняшние старшеклассники // Демографические исследования. № 2. http://www.demographia.ru/articles_N/index.html?idR=20&idArt=245 

4. Антонов А. И. О соответствии мер и средств демографической политики её долгосрочным целям (опыт демографической экспертизы) // Демографические исследования. № 4. http://demographia.ru/articles_N/index.html?idR=23&idArt=416 

5. Медков В. М. Рождаемость: есть ли повод для эйфории? // Демографические исследования. № 7. http://www.demographia.ru/articles_N/index.html?idR=20&idArt=1083.

6. Синельников А. Б. Трансформация типа семьи и проблема свободы личности // Социальная и демографическая политика. 2006. № 2. С. 18—29.

7. Социология семьи: Учебник (под ред. проф. А. И. Антонова). 2-е изд., перераб. и доп. М.: ИНФРА-М,.2005.

8. Бажан В. О тайне пола. Книга для супругов и молодежи. М.: Одигитрия, 2006.

9. Борисов В. А. Демография. М.: Издательский дом NOTABENE. 1999, 2001.

10. Демография: Учебное пособие (под ред. проф. В. Г. Глушковой). М.: КНОРУС. 2004.
11. Словарь по этике (под ред. И. С. Кона). 5-е изд. М.: Политиздат. 1983.

12. Макиенко Т. Политика абортов в мире (по данным ООН за 1996г.). http://www.noabort.net/node/59 

13. Ломоносов М. В. О сохранении и размножении российского народа. http://feb-web.ru/febupd/lomonos/texts/lo0/lo6/lo6-381-.htm

14. Антонов А. И. Демография в эру депопуляции // Демографические исследования. № 1. http://demographia.ru/articles_N/index.html?idR=19&idArt=78 

15. http://siteresources.worldbank.org/DATASTATISTICS/Resources/table2_1.pdf,
http://siteresources.worldbank.org/DATASTATISTICS/Resources/GNIPC.pdf

16. Синельников А. Б. Семейная жизнь и религиозность // Демографические исследования. № 2. http://www.demographia.ru/articles_N/index.html?idR=20&idArt=247 

17. Соколов-Митрич Д. За бюджетные деньги // Известия. 24.03.2006.

18. Абраменкова В. В. Половая дифференциация и сексуализация детства: горький вкус запретного плода // Вопросы психологии. 2003. № 5. С. 103—120.

19. Замечания и предложения по генеральному плану «Ост» // Военно-исторический журнал. 1960. № 1. С. 87—98.

20. Федеральный Закон РФ от 26.09.1997 № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях».


Дата публикации: 2010-02-01 01:45:03